Солнечная ночь

Думбадзе Нодар Владимирович

Я быстро вытер о брюки ладонь и протянул руку. Ректор улыбнулся.

— Мужик! — обернулся он к Давиду.

Я сел.

Наступила тишина. Ректор взял огромный красный карандаш и стал выводить в своем блокноте какие-то фигуры.

— Как звать? — вдруг спросил он.

— Теймураз! — ответил я, вставая.

— Сиди, сиди! — жестом приказал ректор.

Давид просматривал газету. Ректор молчал. Так продолжалось несколько минут. Страх и беспокойство все больше овладевали мной. Во рту пересохло. Я несмело огляделся.

В углу стояли высокие деревянные часы. Массивный медный маятник раскачивался медленно, словно нехотя: тик — налево, так — направо... В другом углу на небольшом круглом столике стоял розовый графин с водой. Ах, если б можно было выпить стакан воды! Чем дольше я смотрел на графин, тем сильнее хотелось пить. Наконец это желание стало столь непреодолимым, что я не выдержал:

— Уважаемый ректор!

— Слушаю.

— Можно воды?

— Пожалуйста!

Я подошел к столику. Налил и выпил один стакан, второй...

— Оставь немного и для нас! — сказал ректор.

Я поставил стакан, отдышался.

— Что, у тебя дома нет воды? — спросил ректор.

— Есть, — смутился я.

— Ладно. А теперь расскажи все, как было! — сказал строго ректор и приготовился слушать.

— Уважаемый ректор, я не виноват...

— Ты знаешь, о чем я спрашиваю?

— О собрании, — проговорил я и покосился на Давида.

— О собрании мне Давид рассказал. Об этом мы поговорим позже, со всеми... Расскажи, как ты, напившись, собирался избить соседа!

Ректор насупил брови и резким движением наклонился вперед. Теперь он был похож на сидящего на скале и готового взлететь орла. Его все равно не обманешь, он, конечно, знает все. Разумеется, Абибо позвонил ему. Что ж, если меня собираются исключить, ври не ври — все равно исключат. Скажу правду. Может, поверит, поймет... Он должен понять.

— Клянусь мамой, я не был пьян!

— Не пьешь?

— Пью... Но тогда я и капли в рот не брал!

— Тем хуже для тебя! Значит, ты шел к нему сознательно?

— Да, сознательно.

— Почему?

— Неделю тому назад, уважаемый ректор, из колонии бежали заключенные. Двоих застрелили, троим удалось спастись. Один из спасшихся — мой друг, мой школьный друг...

— Этого друга — вора, бежавшего из заключения, арестовали в твоем доме. Так, Барамидзе?

— Да, в моем доме. О том, что он у меня, знали лишь я, мама и Абибо.

— Абибо Тодрия — ответственное лицо. Он был обязан поступить так!

Сердце у меня упало. Все! Конец! Напрасно я ему рассказал — он ничего не понял! И что, собственно, ему понимать, когда для него все ясно — «он был обязан!». Вот так. Ничего я больше не скажу!

— Дальше, Теймураз? — спросил Давид.

Я сидел, опустив голову, и молчал. Ректор встал, прошелся по кабинету, потом подошел ко мне и сказал:

— Расскажи. Только говори правду!

Я не ответил.

— Барамидзе, уважаемый Давид мне кое-что уже объяснил, но

я хочу узнать все, прежде чем приму меры.

Я молчал.

— Темо, мы хотим помочь тебе, помоги и ты нам! — попросил Давид.

— Не нужна мне ничья помощь, я скажу правду. Таверу я не видел шесть лет. Теперь он бежал из тюрьмы и пришел ко мне. Он не хочет быть вором, он хочет учиться... А Абибо — бессовестный, подлый человек! Я убью его!..

У меня сперло дыхание, губы задрожали. Ректор и Давид изумленно смотрели на меня.

— Объясни толком, в чем дело! — обнял меня за плечи ректор.

— Тавера подал тысячу заявлений — просил простить, поверить ему. Писал, что он хочет учиться, работать. Тысячу писем написал он! Никто ему не поверил, никто его не выслушал! Тогда он убежал, пришел ко мне, доверился мне и попросил помощи...

— Дальше? — спросил Давид.

— Дальше... Я, кроме Абибо, никого не знал. Пошел к нему, на коленях умолял поверить Тавере, не дать ему погибнуть. Он обещал помочь. И вот Таверу арестовали... Потом я пошел к Абибо. Его не было дома, или же был, но скрылся. Зачем ему скрываться, если он честный человек? Все равно я убью его.

Ректор долго молчал, водя карандашом в блокноте. Потом вдруг спросил, глядя в упор на меня:

— Ты веришь своему Тавере?

— Верю!

— Учиться, говоришь, хочет?

— Хочет!

— Сколько ему осталось?..

— Четыре года. Он говорит, что за четыре года кончится жизнь...

— За четыре года жизнь не кончается...

— Для него кончится!

— Как фамилия этого Таверы?

— Корсавели Тавера. То есть не Тавера, а Рамаз. Рамаз Корсавелн. Таверой мы его называли в школе.

— Рамаз Корсавелн, — ректор записал в блокноте. — А ты на каком курсе?

— На четвертом.

— Как ом учится? — обратился ректор к Давиду.

— Учится, — ответил тот с улыбкой.

— А что он за человек?

— Вот такой, каким видите...

— Это, конечно, хорошо — любить и верить друзьям. Но довериться можно не каждому. Слышишь, парень?

— Тавере можно.

— Если твой Тавера действительно хотел учиться и жить по-человечески, потерпел бы еще немного. Побег из тюрьмы — преступление. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Теперь ступай в свою группу и не смей больше скандалить! Учись хорошо и думай о своих делах! Тавера сам о себе позаботится...

Ректор встал. За ним поднялся Давид. Встал и я, взглянул на лежавший на столе блокнот ректора. На листке красным карандашом был нарисован красивый ослик с печальными глазами и опущенными ушами. Под осликом крупными буквами было написано: «Рамаз Корсавели (Тавера)», а в нижнем углу — непонятные цифры: «233».

— До свидания! — сказал я.

— До свидания! — ответил ректор.

Я направился к двери. Давид последовал за мной.

— Давид, останься, пожалуйста! — сказал ректор.