Солнце красно поутру...
Шрифт:
5
Когда я вернулся к избушке, спутники мои были уже на месте. Сунай не только отыскал лодку, но и успел надрать пышного волокнистого мха, который теперь сушился, разбросанный по поляне.
На опрокинутом коробе я увидел четырех крупных крякв и красивого селезня-касатку. Поднимаясь на перевал, я слышал несколько выстрелов и по гулкому густому звуку легко узнавал ружье Евсея Васильевича. Так «пела» только его бельгийская двустволка, с витыми стволами двенадцатого калибра.
— С полем вас! — с тайной завистью поздравил я охотника, снимая свой
Евсей Васильевич не ответил. Мельком взглянул на меня из-под насупленных бровей и с силой начал забивать обухом топора рогульку над костром. «Здорово расстроился старик, — подумал я, вспомнив разговор на привале, — все еще не может успокоиться».
Сунай чистил картошку и тоже молчал.
Я недоуменно оглянулся.
— Что-нибудь случилось?
— Да! — выпрямился дед. — Идем! — Он бросил топор, размашисто зашагал в ельник.
— Посмотри! — напряженно сказал Евсей Васильевич, когда мы подошли к запрятанным бочкам. Разбросав маскировку и открыв одну из бочек, Евсей Васильевич достал большой красно-синий кусок мяса.
— Лосина…
В другой оказалось нежное, еще не успевшее усолиться мясо косуль.
— А теперь туда пойдем!
В стороне, заваленная хворостом, стояла третья бочка. Вскрыли и ее. Она была полна битой, плохо обработанной птицы.
— Вот тебе и «клюква», — невесело усмехнулся дед. — Чуяла моя душа неладное — проверил! А хитрющий ведь до чего, шельма! Все обмозговал. Действует он, конечно, в паре или даже шайкой. Привезли его сюда на лошадке вместе со всем этим хозяйством — с бочками, сетями, лопатами, — дескать, работай пока один, потом подсобим. Костюмишко про запас взял. Когда придет лошадка за «продукцией» и выедут на большую дорогу, можно и снять ремье. Меньше подозрений. А то, не ровен час, попадет знакомый да спросит: откуда, мол, путь держишь? От кума, скажет, капустку вот да грибки везу…
Когда вернулись к костру, Елькина все еще не было. Сунай сказал, что он не приходил с утра. Весь день с озера слышались его выстрелы. Елькин охотился на второй лодке, которую прятал в полукилометре от избушки, в укрытой кустами заводи.
Мы молча ели вареную картошку, и думали, как теперь поступить с Елькиным? Правильней всего, конечно, взять его и без лишних разговоров отвезти до первого сельсовета, а там составить протокол. Но мы ведь не милиция и даже не инспектора. Подчинится ли нам Елькин?
Но, как бы то ни было, ясно одно: пройти мимо такого оголтелого разбоя мы не могли. А поэтому, не сговариваясь, пришли к единому выводу — по возможности быстрей разоблачить браконьера и взять его.
— Много еще осталось драть моху? — спросил Евсей Васильевич Суная.
— Еще столько же, но его надо высушить, сырого много не увезешь.
— А долго ему сохнуть?
— Если завтра с утра надеру остатки и солнце будет, то к вечеру уже высохнет.
— Значит, послезавтра отчалим.
В это время снова где-то близко грохнул выстрел. Евсей Васильевич круто посолил картошину, прислушался.
— Наколотит сегодня, что и возом не увезти. Вон сколько птицы, а он «работает»… Только мне сдается, что не такой он дурак, чтобы разоряться по уткам. Знает он озеро получше нас. И где какая птица днюет —
— Вроде бы подходящее место, должна тянуть птица, — сказал Евсей Васильевич, когда мы добрались до знакомого перевала.
На скорую руку соорудили из заготовленного сушняка скрадки и засели — Евсей Васильевич в одном, мы с Сунаем — в другом.
Большое, красное, уже не греющее солнце коснулось горизонта и выплеснуло низом полосы шафранового света. От вершин перевала, от высоких камней легли длинные фиолетовые тени. По седловине дул ветерок, и в нем взблескивали желтым опадающие редкие листья.
В стороне от нашего расположения, чуть выше по перевалу, время от времени пролетали стайки уток. Они спешили на маленькое озерко. Каждый раз, завидев их, мы поднимали ружья и каждый раз опускали — далековато. Но где же те, которые полетят над нами?
Скрадок Евсея Васильевича находился в сотне метров от нашего, на другом краю седловины. Редкий и низкий, он плохо скрывал охотника. Евсей Васильевич стоял без шапки, в расстегнутом ватнике. Я залюбовался могучей фигурой старика.
Помню, лет десять назад, когда я пришел на завод, он работал в литейном вагранщиком. Из многих работающих у печи тогда почему-то запомнился именно он. И не потому, что этот человек был старшим, не потому, что все слушали его и быстро выполняли указания. Было в нем что-то такое, отчего казалось, что все эти звоны, гуды и лязги механизмов подчинены одной его воле, его желаниям. Когда сливали чугун и цех расцветал сверкающим фейерверком огненных брызг, Евсей Васильевич стоял у канавы точно такой, как сейчас в закате, — спокойный и гордый, будто отлитый из меди.
Потом я узнал, что этот чародей-вагранщик — большой любитель природы. И потянуло меня к нему. Теперь уже не счесть, сколько дней и ночей провели мы вместе среди родных полей и лесов, сколько сожгли сообща пороху.
…Вдруг Евсей Васильевич нахлобучил шапку и низко склонился за ветки скрада. Я машинально последовал его примеру, потянул за рукав Суная. Взглянул в краснеющую закатом седловину: плавно покачиваясь, через перевал летели гуси.
Тяжелые птицы упруго взмахивают крыльями, их темные силуэты плывут над седловиной. Все ближе и ближе. Уже слышен сопящий посвист жестких перьев, я различаю, как передний покачивает головой, будто выискивает наши скрадки. От напряженного ожидания вспотели ладони, я сжимаю ружье…
Сунай без ружья. Он просто так с нами, и ему легче, наверное, в эту минуту.
Однако Сунай дергает меня за полу телогрейки и горячо шепчет:
— Давай, давай! Отпустишь!
— Рано, — как могу спокойно отвечаю ему и медленно поднимаю ружье.
Но вот, пожалуй, пора. Стайка гусей между нашим скрадом и скрадом Евсея Васильевича. Почти враз прогремели четыре выстрела. Глухое эхо испуганно покатилось по перевалу, все дальше, дальше и, слабо аукнув, затихло, потерялось в лесах. Птицы с тревожным гоготом заметались в узкой горловине, а затем круто и стремительно взмыли к небу.