Солнце клана Скорта
Шрифт:
— Что ж, пожалуйста… — ответил дон Джорджо.
— Святой отец…
— Нет, не ко мне…
— Святой отец, — повторил Рокко решительно, — когда мы, вы и я, закончим разговор, я вернусь домой, лягу в постель и умру. Верьте мне. Будет, как я говорю. И не спрашивайте почему. Будет так. Мое время пришло. Я знаю это. Я здесь, перед вами, я хочу, чтобы вы выслушали меня, и вы меня выслушаете, потому что вы служитель Бога и не можете отказать мне в том, что предписано Господом.
Дон Джорджо был поражен волей и спокойствием своего собеседника. И ему не оставалось ничего другого, как подчиниться. В полумраке церкви Рокко опустился на колени
— Я выслушал тебя, сын мой, — наконец пробормотал он, — я никогда не думал, что мне когда-нибудь придется услышать подобный кошмар. Ты пришел ко мне. Я выслушал тебя. Я не вправе отказать в исповеди созданию Бога, но отпустить тебе грехи не могу. Ты предстанешь перед Богом, сын мой, и тебе придется смириться с Его гневом.
— Я человек, — ответил Рокко.
И дон Джорджо не понял, сказал ли он это, чтобы показать, что он ничего не боится, или, наоборот, чтобы извинить свои грехи. Старый кюре устал. Он поднялся. Его мутило от всего того, что он услышал, и ему хотелось побыть одному. Но голос Рокко снова удержал его.
— Это еще не все, святой отец.
— Что же еще? — спросил дон Джорджо.
— Я хотел бы сделать дар Церкви.
— Какой дар?
— Отдать все. Все, чем я владею. Все богатства, накопленные за многие годы. Все то, что сделало меня теперь самым богатым человеком в Монтепуччио.
— Я ничего не приму от тебя. Твой деньги сочатся кровью. Как только ты осмеливаешься предложить мне такое? После того, что ты сейчас рассказал мне. Верни их тем, кого ты ограбил, если раскаяние не дает тебе спать спокойно.
— Вы же знаете, что это невозможно. Большинство из тех, кого я ограбил, уже мертвы. А остальные… где я их теперь найду?
— Тебе остается только разделить эти деньги между жителями Монтепуччио. Отдать бедным. Отдать рыбакам и их семьям.
— Я это и сделаю, отдав все вам. Вы — Церковь, все жители Монтепуччио — ваши дети. И вам надо разделить мои богатства. Если я сделаю это сам, при жизни, я отдам этим людям грязные деньги и тем самым сделаю их соучастниками моих преступлений. Если это сделаете вы, все будет иначе. Полученные из ваших рук, эти деньги станут освященными.
Что он за человек? Дон Джорджо был поражен тем, как он говорит. Такой ум. Такая ясность мысли у грабителя, который не получил никакого образования. Он подумал о том, кем мог бы стать Рокко Скорта. Приятным мужчиной. Обаятельным. С ясным взглядом, который вызывал бы у вас желание следовать за ним хоть на край света.
— А твои дети? — спросил кюре. — Ты прибавишь к своим преступлениям и то, что грабишь своих детей?
Рокко улыбнулся и тихо ответил:
— Не будет для них подарком, если я оставлю им все, что награбил. Это означало бы сделать их соучастниками греха.
Аргумент
— А какова же настоящая причина? — спросил кюре твердым голосом, в котором уже звучал гнев.
И тут Рокко расхохотался. От этого слишком громкого смеха старый кюре побледнел. Рокко смеялся как дьявол.
— Дон Джорджо, — сказал Рокко между двумя приступами смеха, — позвольте мне умереть, унеся с собой несколько тайн.
Отец Дзампанелли долго думал, что означает этот смех. И понял. Смех сказал все. Это была огромная жажда мести, которую ничто не могло утолить. Если бы Рокко сумел заставить исчезнуть свою семью, он бы сделал это. Все, что у него есть, должно умереть вместе с ним. Да, этот смех — безумие человека, который рубит себе палец. Смех злодеяния, направленный против самого себя.
— Ты осознаешь, на что обрекаешь их? — все же спросил кюре, желая понять все до конца.
— Да, — холодно ответил Рокко. — Жить. Не бездельничать.
Дон Джорджо почувствовал усталость побежденного.
— Хорошо, — сказал он. — Я принимаю дар. Все, чем ты владеешь. Все твое богатство. Пусть будет так. Но не думай, что таким образом ты откупишься.
— Нет, святой отец. Я не покупаю свой покой. Да я и не смог бы его обрести. Но я хотел бы кое-что взамен.
— Что же? — спросил кюре, силы которого уже были на исходе.
— Я передаю в дар Церкви самое большое состояние, которое когда-либо знали в Монтепуччио. Взамен я униженно прошу, чтобы все мои близкие, несмотря на нищету, в которой отныне они будут жить, были бы похоронены как принцы. Прошу только этого. Все Скорта после меня будут жить в нищете, потому что я не оставляю им ничего. Но пусть их похороны будут богатые, как ничьи другие. На средства Церкви, которой я отдаю все, чтобы она сдержала свое слово. Пусть она похоронит их, одного за другим, с траурной процессией. Не относитесь к этому с презрением, дон Джорджо, я прошу об этом не из высокомерия. Это нужно для Монтепуччио. Сейчас я сделаю свою семью голодающими бедняками. Их будут презирать. Я знаю жителей Монтепуччио. Они с уважением относятся только к деньгам. Заткните им рты, хороня самых нищих из них с почестями, как хоронят синьоров. «Последние станут первыми» [2] . Пусть хотя бы в Монтепуччио будет так. Из поколения в поколение. Пусть Церковь помнит о своей клятве. И пусть все в Монтепуччио снимают шапки при виде траурной процессии кого-нибудь из Маскалдзоне.
2
Евангелие от Матфея, 20:16. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.
Глаза Рокко блестели каким-то безумным блеском, который говорил, что ничто не заставит его изменить свое решение. Старый кюре сходил за листом бумаги и написал на нем условия соглашения. Когда чернила высохли, он подписался под ним и протянул листок Рокко со словами:
— Пусть будет так.
Солнце уже согревало фасад церкви. Его лучи заливали светом все вокруг. Рокко Скорта и дон Джорджо провели ночь в беседе. Расстались они молча. Без объятий. Словно должны были уже вечером увидеться.