Солдат не спрашивай
Шрифт:
Переступив порог, мы оказались в весьма просторной, но без окон комнате, обставленной старинной, сохранившей былое великолепие, но непривычно громоздкой мебелью.
Музыкант провел нас еще через две, удивительно похожих на первую и тоже без окон, комнаты. Затем мы оказались в третьей, отличавшейся от предыдущих окном во всю стену и открывающимся за ним неизменным степным пейзажем.
У окна, опираясь на трость с серебряным набалдашником, стоял высокий худой старик в черном.
Солдат, не привлекая внимания,
— Ваше превосходительство, — произнес он все так же по-испански, — Разрешите представить вам капитана Ко-рунну эль Мана. Капитан, вы удостоены высокой чести: перед вами — его превосходительство Конде Нахара — Масиас Франсиско Рамой Мануэль Валентин де Компостелло де Абенте.
— Добро пожаловать в Нахар, капитан, — прозвучал слабый старческий голос — все, что осталось от некогда величавого баса. Говорил Конде правильнее, чем его подданные, с которыми я уже имел возможность познакомиться, но его испанский был, пожалуй, еще архаичнее. — Надеюсь, господа не откажутся присесть? Года мои не идут на пользу здоровью, и стоять становится все более утомительным.
И мы расположились в тяжелых креслах с высокими спинками и массивными подлокотниками — настоящие королевские троны, а не кресла.
— Капитан Эль Ман, — начал Грэйм, — прервал свой короткий отпуск и добровольно вызвался доставить госпожу Аманду Морган, чтобы она смогла встретиться и обсудить с губернаторами сложившуюся в Нахаре обстановку. Сейчас госпожа Морган находится в зале заседаний.
— Я не знаком… — Конде запнулся, довольно долго вспоминая имя, — с Амандой Морган.
— Это наш эксперт.
— Буду рад встрече с ней.
— Она с нетерпением дожидается возможности быть представленной вам.
— Пожалуй, сегодня вечером. Буду рад видеть всех к ужину, но… слуги мои покинули дворец.
— Я только что узнал об этом, — сказал Ян.
— Они могут убираться! — Конде был не на шутку рассержен, — Но никто из них больше не переступит порог этого дома. И дезертирам никогда — слышите, никогда не будет разрешено возвратиться в мою армию.
— Если его превосходительство позволит, — сдержанно заметил Ян, — мы пока не знаем всех причин, побудивших полки выйти из повиновения. Возможно, среди них существуют и такие, которые позволят его превосходительству проявить снисхождение.
— Не хочу даже думать о снисхождении, — Произнесено это было тонким надтреснутым голосом, но с таким пафосом, что при этом спина старика распрямилась, а в темных глазах зажегся яростный огонь, — Но если вы считаете, что такие причины существуют, я готов рассмотреть их немедля.
— Мы высоко ценим ваше решение, — ответил Грэйм.
— Вы слишком мягкий человек, — Конде перевел взгляд на меня, — Капитан! — Неожиданно в голосе старика появились металлические нотки, — Командор,
— Губернаторы… — начал Ян.
— Губернаторы? Этим людям нечего мне сказать! — яростно отрезал Конде. Однажды они — точнее не они, а их отцы и деды — выбрали моего отца. Я унаследовал его титул, и ни они, и никто другой во всей Вселенной не наделен правом лишить меня того, что принадлежит мне по праву. Пока я жив, я буду El Conde, и только смерть лишит меня права им быть. Я буду драться, даже если останусь один. Драться, пока последние силы не покинут меня. Но я никогда не отступлю — никогда! Никаких компромиссов! Слышите, никаких!
Вот так продолжался яростный монолог Конде. Произносились все новые и новые слова, но смысл их оставался прежним: ни на один дюйм не уступит правитель Нахара тем, кто собирается изменить государственную систему.
Можно было бы не предавать всему этому значения, если бы мы считали: старик выжил из ума, не знает и не понимает того, что происходит в стране. Но хрупким и немощным было лишь его тело, а разум оставался чист; и ситуация в стране представлялась Конде так же ясно, как и нам. То, что он сейчас декларировал, являлось порождением непоколебимого упрямства. Он решил никому и ни в чем не уступать, несмотря на голос разума и известное ему подавляющее превосходство враждебных сил.
Истекли еще несколько минут яростных обличений — пафос его речи стал понемногу стихать. Тогда он в изысканной придворной манере попросил извинить его за некоторую горячность, но не за твердость убеждений. Затем последовал небольшой экскурс в историю Гебель-Наха-ра, и после обмена любезностями его превосходительство отпустил нас.
— Теперь ты познакомился с еще одной стороной наших проблем, — по дороге в служебный корпус заметил Ян.
Некоторое время мы шли молча.
— Одна из сторон этих проблем, — прервал я молчание, — на мой взгляд, заключена в различии, как мы понимаем, что такое честь, и как эти же вопросы решаются здесь, в Нахаре.
— И не забудь сказать: «При полном отсутствии этой самой чести у Уильяма», — добавил Ян. — Для нас честь — это прежде всего ответственность личности перед собой, перед обществом и в конечном счете перед всем человечеством. Для нахарцев честь есть лишь обязательство перед собой.
И тут я невольно рассмеялся.
— Извини, — Я встретился с ним взглядом, — Оказывается, ты читал пьесу Кальдерона о саламейском мэре?
— Не думаю. Ты сказал — Кальдерон?