Соль
Шрифт:
Недавно я начала сомневаться в правильности своего решения. А надо ли было мне ехать на Соль? Сама структура вопроса предполагает отрицательный ответ, но я на самом деле не знаю, что и думать по этому поводу. Когда я вспоминаю о Зеде, все еще живущем – надеюсь! – на Земле, о том, как мы с ним болтали, то на меня наваливается настоящая ностальгия по Дому. Зед – последнее, что осталось у меня во всей Вселенной после смерти папы. Но потом я начинаю размышлять о старой планете, и брат начинает казаться мне таким же недостижимым, как отец.
Андер умер во время анабиоза. Я оплакивала
Я едва ли оправилась после смерти папы тогда, хотя мое горе и не было видно окружающим. Одним из способов борьбы с отчаянием стало основание Женской лиги Сенара, которая удержала меня от дьявольского соблазна отказаться от путешествия. Нашему Вождю нравилось видеть во мне что-то вроде живого выражения мнения женщин, если только вы можете себе представить, что я имею в виду. И я старательно работала на благо Лиги, пытаясь загнать как можно глубже в подсознание тот факт, что я на самом деле не люблю женщин, и уж точно не уважаю их.
Оглядываясь назад – Лигу прикрыли почти сразу после того, как Сенар окончательного утвердился на Соли, – мне кажется, что я использовала организацию как специальное средство, которое ввело меня в круг мужчин, позволило мне завоевать их одобрение. День, когда я впервые встретилась с Вождем, стал самым счастливым в моей жизни. Но если именно в этом и состояло назначение Женской лиги Сенара, тогда получается, что я в какой-то мере обманывала всех. Я молилась и просила Господа указать мне путь. Возможно, ответом Бога стало выведение ситуации из-под моего контроля. Потому что, как только началась война, необходимость в Женской лиге отпала.
Действительно, парадоксальный факт. Сегодня можно прогуляться по главной площади и получить ощущение, что в Сенаре живут одни женщины. Даже те немногие мужчины, которые слоняются по улицам города, приобрели какую-то женственность. Старые и согнутые годами, спесивые мужчины, все закутанные в дорогие плащи, все в преувеличенно больших галстуках, вместо простой синей униформы молодых солдат. Или же больные мужчины, раненные и изувеченные. Они чересчур заботятся о своей внешности, чем и напоминают женщин. Постоянно останавливаются у зеркальных витрин магазинов подолгу изучают свое отражение и поправляют пустой рукав, и без того аккуратно прикрепленный к карману.
О, я не хочу ничем обидеть героев Сенара, которые пожертвовали своим здоровьем в битве за родину, но именно такие мысли приходят мне в голову, ничего не поделаешь. Женщины тоже искалечены, но так как наши раны не видны внешне, то они и остаются незамеченными. Их просто игнорируют.
На прошлой неделе Руби ворвалась в офис, всем своим существом излучая
– По телевизору сказали, что все закончилось! – сказала она. – Война закончилась!
Меня так и подмывало рассмеяться в ответ на эту новость и спросить: «Как, опять?» Но если я позволю себе саркастические замечания, Руби либо ничего не поймет и решит, что я говорю серьезно, либо – если каким-то образом разгадает истинное значение моих слов – серьезно обидится. А так как моя подруга безоговорочно верит Вождю, она не видит никакого противоречия в том, что войну в одночасье объявляют оконченной, выигранной, и в то же время продолжают бои. Каждое заявление о победе наполняет ее детской радостью.
Похоже, я выставляю Руби какой-то недоразвитой идиоткой, а она ведь вовсе не такая. Думаю, подружка с такой легкостью проглатывает официальную версию событий, потому что ее мысли находятся слишком далеко от политики. Она думает о каждодневной работе, о том, что приготовить мужу на ужин, какие программы посмотреть на выходных по телевизору. Ей нравится сплетничать о частной жизни людей – женщин, естественно, потому что кроме женщин в Сенаре больше никого не осталось, – которая не имеет никакого отношения к официальной жизни государства. И возможно, это дает ей спокойствие, защищающее от жестокостей внешнего мира.
Например, после случая с утонувшим мальчиком мы пришли втроем в офис и начали болтать о происшествии.
– Какой трагический случай, – говорила Клара, – ему бы наверняка вживили носовой фильтр после пятнадцатилетия, не правда ли?
– Да, – ответила Руби, – это спасло бы ему жизнь.
– Четырнадцать, – продолжила Клара. – Такой трагический возраст для смерти. Так много еще впереди.
Мне захотелось уточнить: да, впереди – армия и его собственный труп, утыканный вражескими иглами, как дикобраз истекающий кровью на соли.
Но естественно, ничего такого я не сказала. В любом случае Клара и Руби думали вовсе не об этом.
– Остается так мало достойных молодых людей, – посетовала Руби. – Теперь еще одним меньше.
– Молодые мужчины в синей военной форме… – мечтательно проговорила Руби.
Это было не предложение, а просто обрывок мысли, но Кларе оно говорило о многом. Она согласно кивнула и хмыкнула в ответ. Потом обе они посмотрели на меня.
Я уверена, что они считают меня странной. Их удивляет, насколько иногда я не укладываюсь в привычную жизнь Сенара и то, что я не одобряю войну.
Наверное, моя характеристика Руби покажется вам ехидной. Когда бы я ни бросала вызов ее банальности, она всегда вспыхивает от едва сдерживаемого гнева и говорит мне прямо – что, впрочем, высказывала уже тысячу раз намеками и недомолвками, – что меня не было в городе той ужасной ночью, когда враги в первый раз бомбардировали Сенар. Что я не пережила этот кошмар и потому у меня нет права иметь собственное мнение по данной теме. Может быть, она права. Естественно, были и другие бомбардировки, одна из которых вышибла все окна в офисе и опрокинула нас, зажимающих рты руками, на пол. Но я все равно до сих пор чувствую, что война – это то, что произошло, когда я уезжала из города.