Сокрушитель
Шрифт:
— Ну чего стал? Иди! — На этот раз тетка не решилась сопроводить приказ толчком. Плохо дело… Ромка двинулся в указанном направлении, и чернильные лоснящиеся «ментовки» покатили следом. Кажется, влип.
— Побеги-побеги… — приговаривала тетка. — Они тебе побегут! Они тебе так побегут, что света не взвидишь!
Надо было немедленно на что-то решаться. Либо тут же, не сходя с места, слезно во всем покаяться, либо вдруг опрокинуть тетку на одну из машин — и давай Бог ноги… Только ведь догонят, собаки, вон они какие шустрые…
Конвоируемый угрюмыми
Тем временем местность, словно разбуженная выкриками потерпевшей, начала волшебно оживать.
— Леха! — лениво заорали поблизости (Ромка вздрогнул). — Цирк пропустишь! Клавка за правду воюет!
Послышалось ответное восклицание, и вскоре из-за выдающегося ребром бледно-золотистого выступа вышли двое. Один — постарше и потрезвее — в кольчужно мерцающем короткоштанном полу комбинезоне с широкими оплечными лямками. При ближайшем рассмотрении оказалось, что комбинезон этот не то сплетен, не то связан из мягких, как веревочки, проводков. Лицо у обладателя кольчужно мерцающей спецовки было мудрое и морщинистое.
Второй — помоложе и крепко на взводе — щеголял в чем-то вроде длинного пончо из серого целлофана, подпоясанного по обширному животу куском толстого разлохмаченного на концах световода.
— А Клавка-то, — заметил он, тараща радостные мутные глаза на проходящих мимо, — обрастать начинает…
— Ничего, — успокоил тот, что в спецовке. — Сунется опять куда-нибудь не спросясь — по новой облезет.
Оба, посмеиваясь, пристроились в арьергарде, однако вплотную приблизиться не решились, что тоже не ускользнуло от внимания Ромки, вообще чуткого в минуты опасности.
— Эй, малый, что натворил? — окликнул тот, что постарше.
— Стенку мне сломал! — последовал торжествующий ответ, прежде чем Ромка успел раскрыть рот.
— Ну так и чего? — сказал второй. — Кладовка будет.
Стриженая Клавка обернулась и воинственно уперла кулаки в бока. Процессия остановилась. Зрители — тоже.
— А я просила? — Голос Клавки стал несколько визглив. — Я когда-нибудь кого-нибудь о чем-нибудь просила? Унижалась я когда-нибудь перед кем-нибудь?
Каждое «нибудь» падало подобно удару молотка, с каждым разом все более приобретая какой-то неуловимо матерный призвук.
«Ментовки» терпеливо ждали конца разговора. Потом одна из них двинулась к зрителям и сильно обоих встревожила, чтобы не сказать всполошила. Тот, что в пончо, кинулся к ближайшей глыбе, прыгнул на нее животом и, отбрыкивая воздух толстыми босыми пятками, вполз на покатую верхушку. Владелец спецовки, не торопясь, но и не мешкая, отступил с оглядкой к стене, поближе к теневому овалу. Затеплившаяся было у Ромки надежда, что эти симпатичные подвыпившие дядечки ему помогут, рухнула. Они явно и сами побаивались глянцевых тварей.
— Да трезвый я, трезвый, начальник, — глумливо обратился с глыбы присевший на корточки толстяк, в то время как «мусорка» закладывала
— Ни стыда, ни совести! — сказала как печать оттиснула стриженая Клавка. — Тьфу!
И двинулась к дальней молочно-белой громадине.
— Ломай! — приказала она.
— А? — тупо отозвался Ромка.
— Ломай-ломай! Нанес ущерб — так возмещай теперь! А ты как думал? Церемониться с тобой будут?
Ромка все еще не верил своим алым оттопыренным ушам.
— Как это — ломай?
— А как хочешь!
Происходящее сильно напоминало провокацию. Ромка оглянулся и вздрогнул. В нескольких шагах от него стояла неизвестно откуда взявшаяся девушка с надменным скучающим лицом. Сверкающий, как фольга, балахончик, хитрого плетения поясок… Одна из «ментовок» сунулась было незнакомке под ноги, но та отогнала ее ленивым движением руки.
— Ну ты, Клавка, зверь, — покручивая головой, заметил мудрый и морщинистый, по-прежнему держась на безопасном расстоянии. — Как он тебе ее сломает? Она уж тут неделю стоит, никто за нее не берется! Ты совесть-то хоть имей…
— Совесть?.. — вскинулась Клавка, и тут словно ручку громкости увернули. Некая соблазнительная выпуклость на молочно-белой глыбе приковала внимание Ромки. То есть настолько соблазнительная, что так бы по ней и тюкнул. Зеркальная кувалдочка в руке сразу отяжелела, и Ромка, не в силах отвести глаз от заветного бугорка, сглотнул. Где-то далеко-далеко, на пределе слышимости, продолжали ругаться насчет совести.
— …меня, что ли, мучит?
— А нет ее у тебя — вот и не мучит!
— Так тебя ж, сама говоришь, тоже не мучит. Значит, и у тебя нету…
Толстяк слезал с глыбы. «Ментовки» откровенно скучали: две кружили неподалеку, что-то вынюхивая, третья и вовсе куда-то уехала.
— …и к хозяевам не подлизываюсь! Не то что некоторые!
— Эх ты! Сказанула — к хозяевам! К ним, пожалуй, подлижешься!
Наконец, не устояв перед соблазном, Ромка размахнулся и ударил. Несильно, но точно и хлестко, как на бильярде. Глыба загудела, задрожала. Все умолкли и обернулись удивленно.
Гуденье, угасая, как бы обежало глыбу изнутри, потом словно споткнулось обо что-то — и такое впечатление, что неподалеку ударила молния. Сухой, двукратный взрывающий перепонки треск. Ромка еле успел отскочить. Добрая треть глыбы, съехав, тяжко грянулась об пол и, устрашающе рявкнув, разлетелась вдребезги.
— Н-ни хрена с-се… — начал было потрясение толстяк, берясь за ушибленное дальнобойным обломком колено.
Ромка не слушал. Из наклонного мутно-стеклистого скола, как желток из разломленного крутого яйца, выглядывала, круглясь, еще более соблазнительная выпуклость. Ромка шагнул, занес кувалдочку — и зрители шарахнулись. Это его отрезвило маленько — запросто ведь могло побить обломками!
Ударил и отскочил. И пошла цепная реакция. Глыба стонала, лопаясь, трещина порождала трещину, грохот стоял такой, словно рвались ящики с динамитом.