Сократ
Шрифт:
Раб застегивал на его ногах пряжки золоченых сандалий.
Мысли Крития текли дальше. Он был хорошим учеником софистов; их эристика вошла ему в кровь, их способность разлагать любую ценность, их поклонение индивидуализму нравились ему до того, что и сам он стал усерднейшим из софистов.
До сих пор он и действовал хорошо. Спартанские и афинские олигархи оценили его по заслугам...
Критий резко оборвал ход мыслей. Пора было показаться среди тех, кто его ждет.
Во исполнение условий мирного договора афиняне сносят укрепления города.
Работники переругиваются. Спорят - не спорят...
–
– За что ты его?
– А это тебе ничего, что он спелся с врагами против собственного народа?
– Может, тут хитрость такая: вроде бы спелся, а сам потом будет защищать своих.
– Что-то непохоже, сказал бы я...
– Понятно: он ведь софист. А те больше языком воюют, чем мечом.
– Это-то так. Только, милок, кто они, его "свои"? Кого он защищать-то будет? Нас - вряд ли!
Не отвечая, второй работник размахнулся ударить по стене. Первый вздохнул:
– Прямо сердцу больно - рушить родной город!
– Но тоже поднял тяжелую кувалду.
– Да ты, болезный, не город рушишь - стены.
– Это одно и то же. Развали стены храма - и алтарь не уцелеет.
– Ладно, отстань!
– сердится второй работник: его тоже мало радует, что город раздевают. Без панциря стен он будет отдан на произвол всякому, кто только захочет вредить Афинам.
– Мне больше хочется знать, чем мы, неимущие, жить-то теперь будем!
– яростно продолжает он.
– Пособия отменили, и за общественные работы теперь ломаного гроша не получишь. Три обола в день было мало, а ни одного обола - уж просто ложись да помирай!
– Прямо будто хороним кого...
Трррах! Рухнул кусок стены, подняв облако пыли. И снова, немного дальше - трррах!
– словно кто-то разбил огромную амфору из обожженной глины...
– Еще посмотрим, кто кого хоронить будет, - не падает духом второй работник.
Олигархи прямо расцветают. Хлынули на всевозможные должности, спеша захватить местечки повыше. Толкаясь, рвутся вперед, ликуют: настал мой час! К веслу! К кормилу! К кормушке! Им выгодно несчастье Афин. Натасканные в софистике, они утвердились во мнении, что всегда прав тот, кто сильнее; они умеют представить унизительное порабощение Афин - добром. Голодным согражданам эти лжеспасители обещают благоденствие, но прежде обеспечивают благополучие себе самим - что же тут такого, мы ведь тоже афиняне!
– а там будет видно. Давно исповедуют они собственное вероучение, сведя всю плеяду богов к трем идолам: деньги, влияние, власть.
Принимай эту веру кто может! Почитай, как мы, того бога, имя которому Плутос, бог богатства! Ибо разве не ласкает твой слух древняя присказка: "О Плутос, прекраснейший из богов! Даже низкий становится благородным, когда ты к нему благосклонен!"
Стражи ведут богача - он арестован скорее за то, что был богат, чем за приверженность к демократам. Богач молит отпустить его, обещает серебряные драхмы... Пинком ноги его заставляют умолкнуть. Стражи знают, что Анофелес, донесший на богача, издали следует за своей жертвой - точно ли предадут ее в руки тиранов, а вернее, в объятия смерти? Да и обещание заплатить - пустые слова. О деньгах богача уже позаботились другие: денежки под строгим надзором отправились куда надо,
Сократ стоит неподвижно, глядя на это бесчинство.
Люди узнают его, молча проходят мимо, чтоб не нарушать его мыслей. Даже Платон не осмеливается подойти. Закутавшись в плащ, бродит поодаль.
Спускается ночь на искалеченный город. Сократ все стоит.
Может ли он думать о сне? Может ли заснуть? Вместе с Афинами переживает он самые тяжкие их часы. С городом своим Сократ как с больным, которому хуже всего по ночам, ибо ночами охватывает его смертельная истома.
Отчаянный женский вопль в ночи. Что это - молитва? Кощунство?
– Дева Афина! Афина Защитница! Ужас! Будь ты проклята! Что же ты палладием своим не защитила свой город?!
Голос ломается.
– Смилуйся, смилуйся же хоть над нами, людьми! Не допусти, чтоб убили и моих сыновей! Мужа уже увели, теперь и их уводят... Помоги! Защити! Спаси!..
Быстрые тяжелые шаги по улице. Двое идут? Трое? Страшный крик женщины вспорол ночь. Не слышно больше мольбы. Смятенье в ночи. И непрестанно - шаги по мостовой: ноги босые, ноги в сандалиях... Невнятный говор прерывается вскриками - боли, злобы... Кто-то залился хохотом. Сумасшедший? Пьяный? Или - счастливчик, добравшийся до золота казненного?..
Кто там плачет? Ребенок? Кто вздыхает? Лавры, кипарисы, олеандры, утратившие свой аромат? Ветер доносит с моря едкий дым. Дым проникает в легкие, душит. Уже не качает море гордые афинские триеры. Остались от них одни тлеющие обломки, трутся друг о друга на волнах, не хотят ни догореть, ни утонуть. Неохотно исполняют повеление спартанцев уничтожить афинский флот.
Всеми чувствами впитывает в себя Сократ картины, скудно освещенные ущербным месяцем да кое-где чадящим факелом; мимы этого спектакля - без масок. Сколько дней уже втягиваются в город беженцы из тех мест, по которым прошли орды Павсания, оставляя за собой пустыню. Теперь беженцы ищут средства к жизни в городе - как прежде те, у которых когда-то царь Архидам, а позднее спартанцы, совершавшие вылазки из Декелеи, уводили скот, жгли дома, вырубали оливовые рощи.
К безземельным, которых в Афинах и так уже полным-полно, к увечным воинам, ко всей бедноте, прозябающей в голоде и холоде, прибавляется новая голытьба, новые толпы несчастных, не знающих, где приклонить голову. Афины вспухают, они подобны брюхатой самке - каков же плод этого нежеланного оплодотворения? Человек, утративший все человеческое...
Пришельцы шастают по домам и садам, брошенным демократами, подбирают с земли то, что кто-то бросил им или обронил впопыхах, выдают себя за лекарей, за прорицателей, набиваются в дома городских родственников...
Чувства афинян противоестественно выворачиваются наизнанку. Этих паразитов, явившихся объедать и без того голодных, они боятся пуще самих спартанцев, которые не делят с ними беду, питаясь в других местах, иначе и лучше.
Ночи не утихают. Не утихает и нынешняя. Она оживает. Руки, еще недавно честно возделывавшие землю, руки новых воришек сталкиваются у добычи с руками старых грабителей.
Но мимы этих ночей - в то же время зрители больших трагедий, чем те, какие они разыгрывают сами.