Сократ

Томанова Мирослава

Сократ ответил:

– Ты, Платон, ты и Аполлодор - вы оба еще очень молоды, и потому вам кажется, будто самое ужасное - смерть. Но для меня было бы горше смерти говорить на суде иначе, чем я говорил всю жизнь.

Вошел почитатель Сократа, престарелый Архедем, служивший в доме Критона ночным сторожем. Принес в корзине еду и вино.

Сократ обнялся с ним:

– Как я рад, мой старичок, увидеть тебя!
– Он засмеялся.
– Тем более есть тут теперь человек, которого и я, старик, могу называть стариком! Девяносто, а?

– Еще нет, дорогой Сократ, но скоро будет.

Аполлодор поровну разделил еду: жареную

рыбу, сельди, жаркое из барашка, медовые пироги, ячменный хлеб, оливки, фиги...

За едой завязалась беседа.

Сократ сказал:

– Платон прав. Если б я лгал на суде, выкручивался - ходил бы ныне по Афинам свободным, но уже не тем Сократом, какого вы знаете. То был бы другой, жалкий Сократ. Понравился бы вам такой учитель? Вы сказали бы: если он отрекся от себя - не имеем ли на то право и мы, чтобы уберечься от всяких Мелетов, Анитов и им подобных, какие могут явиться после них?

– Прости меня, - попросил Платон.

Критон наполнил чашу вином и подал Сократу. Остальным налил в кружку, которую пустили по кругу.

Сократ отпил глоток и сказал:

– Сократа ли судили? Судили вообще человека? О нет! К смерти приговорили правду - вот почему так возмущены Афины. Честным людям нельзя жить без правды, и афиняне доказали, что еще не утратили понятие чести. Отхлебнув вина, он продолжал: - Подать чашу с ядом мне - это исполнимо, но умертвить правду? Кто в силах это сделать?

– Теперь у тебя есть надежда, - сказал Критон.
– Но ты должен защищаться, а не подставлять себя под удар!

Сократ отмахнулся:

– Вы все твердите о надежде для меня и устремляете ко мне испуганные взоры. Я же толкую вам о надежде для нашего общества. Вот о чем надо беспокоиться, как бы общество не постигло худшее из всех несчастий: порабощение на долгие века!

Закричали наперебой:

– Опять ты говоришь такие ужасные слова! Порабощение Афин?!

– А разве так уже не бывало?
– возразил Сократ.
– Порабощение - это Тридцать тиранов, конфискация имущества, казни, истребление целых родов... Но они еще были греки, все эти Лисандры и Критии, а могли быть чужестранцы, и надолго! Тогда, вы сами знаете, тиранию навлекли на наши головы олигархи, а думаете, сейчас не сходятся олигархи в своих гетериях, не устраивают заговоров, не клянутся уничтожить афинскую демократию? И кого они ныне зовут на помощь? Только ли Спарту? Не раздаются ли снова разные голоса? Голоса чуждые, из чуждых пределов... Они поднимаются и смолкают вдали, но оставляют после себя смятение в душах и хаос...

Отзвук Сократовых слов бился о стены, как крылья птицы, ищущей выхода к свету.

Антисфен угрюмо произнес:

– Подорвана экономика, но подорвана и нравственность. Что хуже? Не знаю. Одно обусловлено другим. Ты, Сократ, укоряешь меня в пессимизме, но я не могу умолчать о том, чего опасаюсь. Боюсь, раны, нанесенные Афинам за последнее время, неисцелимы.

Ученики вопросительно уставились на Сократа. Они тоже полны опасений. Сократ медленно повернул ладони кверху и подержал их так, словно нес в них что-то:

– Насколько я помню - и помнят некоторые из вас, - олигархам дважды удавалось дорваться до власти. Думаете - потому, что они были сильны? Нет, дорогие мои! Потому что ослаблена бывала афинская демократия. А что сегодня? Когда перестают чтить законы, когда во имя безбрежной свободы сильный угнетает слабого, не встречая ни в чем препон, -

тогда, мои дорогие, нет у меня веры, будто в этом, как утверждают некоторые, и заключается сила нашего времени. По-моему, в этом - опасная слабость.
– Он протянул руки к друзьям.
– Почему мы с вами так враждебно относимся к софистике, почему нападаем на нее, кто бы ни был ее носителем - простой человек или могущественнейший? Из одного ли упоения риторским искусством? Чтобы поупражняться в споре? Нет, друзья: потому что софистика - оружие олигархов! И с этим оружием мы обязаны скрестить свое!

– По-моему, - заговорил Платон, - величайшее зло софистики состоит в том, что она не признает ничего святого и душит всякий духовный взлет человека. Разрушает хорошее и превозносит дурное.

Сократ взвесил слова Антисфена и то, что сказал Платон.

– Мальчики мои, вы хорошо видите то, что я и хотел бы, чтобы вы видели, - опасность! Бороться же с этой опасностью могут лишь те, кто знает ее и хочет с ней бороться. Демокрит говорит: человек - это маленький мир. Великое откровение! И великий труд - управлять этим маленьким миром, ибо он пусть малый, но - мир. Антисфен сказал - раны Афин неисцелимы. Я не разделяю этого мнения. А на что же тогда вы, и ваши будущие ученики, и ученики тех учеников? Ходите, учите людей: познайте самих себя, metanoeite, измените себя, станьте лучше. Вообще, - голос Сократа повеселел, посветлел, - по моему мнению, человек сам творец своей судьбы. Поэтому я верю, что человек может стать творцом и судьбы своего народа.

4

Сократ лежал с закрытыми глазами; из уголка глаза на щеку его сползла слеза.

Вошла Мирто. Спит, подумала. Сбросила сандалии, босиком приблизилась к ложу. Положила в ногах кифару; узелок с принадлежностями для резьбы и кусочками дерева опустила на пол.

Легонько, едва прикасаясь, погладила его обнаженную руку. Сократ слышал - пришла Мирто, но хотел продлить сладостное мгновение и притворился спящим.

Она тихонько прошептала:

– Нет у меня никого на свете, кто так любил бы меня, как ты, дорогой. Сколько счастья дал ты мне!
– Заметила слезу, высыхавшую у него на щеке, испугалась, громче спросила: - Ты плачешь?

Он открыл глаза, вобрал ими всю красоту, что отдавала Мирто ему одному, и улыбнулся:

– Но именно сейчас я очень счастлив.

– А эта слеза?
– Она сняла ее губами.

– Слеза? Я ее и не заметил. Жаль, нет их побольше - чтобы ты стерла их поцелуями.

– Значит, тебе все же больно от чего-то?

Больно. Сократ вспоминал о Ксенофонте. Он был очень дорог Сократу. Тщетно Сократ уговаривал его не уезжать к Киру в Персию. Не послушал его Ксенофонт. Послушался Дельфийского оракула. Где он теперь?.. Не увидятся больше... Но Сократ улыбнулся Мирто и сказал:

– Видишь ли, девочка, этот каменный дворец - не виноградник в Гуди, не наш дворик, не агора... Солнца мне тут не хватает.

– Вот отчего слезинка...

– О! Моя кифара! Ты, как всегда, угадала мое желание, хоть и невысказанное...
– Он провел пальцами по струнам.

Мирто подала ему узелок.

– А, нож?
– Он посмотрел на нее.
– Не боишься больше за меня?

– Нет. Я прихожу каждый день - ты не доставишь мне такого горя: не дождаться меня.

– Ты права. Мне снилось сейчас, будто Ксенофонт вернулся в Афины, и вдруг я почувствовал, что уже не сплю и со мной - ты.