Сократ
Шрифт:
Представление, что на месте Анита могла бы стоять какая-нибудь красавица, а сам он мыл бы ноги рабам, вызвало у неимущих взрыв веселого хохота. Разошедшись, орали:
– Слава Сократу!
Рабовладельцы - а их тут было немало - по настоянию Ликона взялись перекрикивать их:
– Позор ему! Позор!
Анит, ободренный успехом у богачей, которые наконец-то тоже раскачались, живо продолжал:
– Сократ видит зло в том, что люди, стоящие ныне во главе общины, имеют собственный дом и приличную одежду. Он, видимо, хочет, чтобы они жили как рабы!
Язвительность, которой он рассчитывал рассмешить присяжных, сыграла лишь частично. Многие вдруг вспомнили, в каком притворстве живет Анит, как меняет он и одежду свою, и обращение, как он всякий раз принимает другое обличье в зависимости от того, идет ли раздавать нищенскую похлебку, или в совет, или принимает друзей в своем доме...
Анит моментально почувствовал это и отреагировал мгновенно:
– Сократ лицемерно заявляет: "Знаю, что ничего не знаю". Это разошлось по всем Афинам, но он знает, он один знает, каким должен быть справедливый человек и справедливый правитель! Ему одному ведомо, каким должно быть совершенное государство, и это он внушает своим ученикам. Сократ требует, чтоб во главе государства стоял любитель размышлять! Так, может, философ? Может, он сам?!
– В тишину, наступившую после этих слов, Анит кинул вопрос:
– Что же предлагает он вам взамен нашего величайшего достижения, нашей неограниченной свободы?
– Он повысил голос.
– Ложную свободу, стесненную тем, что Сократ называет добровольной дисциплиной, которая якобы избавляет от духовного рабства!
Сократ повернулся к нему. Посмотрел прямо в его глаза - глаза ящерицы. Анит занервничал. Отвел взгляд. Перенес его с Сократа на присяжных - и вдруг его охватило отвратительное ощущение, будто в рядах перед ним сидят Сократы, Сократы, сотни Сократов...
Его прошиб пот. Он хотел еще многое сказать, но решил поскорее закончить.
– Мужи афинские! Вы слышали обвинение Мелета, Ликона и мое, и каждое из них в отдельности изобличает Сократа. Но перед нами три обвинения, и в совокупности они доказывают, насколько больше вреда принесли Афинам собеседования Сократа, чем пользы. Вы сами решите, умышленно или неумышленно вырывал он Афины из-под нашего влияния, чтобы подчинить их влиянию своему. Вам предстоит решить дело, важнейшее для нашего государства, - великое дело.
Один из захмелевших смельчаков встрепенулся.
– О славный Анит! Великий демагог!
– Но тут же пафос его сменился доверительным тоном.
– Слышь, братец, коли это такое уж трудное дельце, как ты говоришь, не кажется ли тебе, что три обола за него мало? Может, дашь по пяти?
Со всех сторон подхватили:
– Да и пяти-то мало за такую работенку! Прибавь! Прибавь!
– Молчи, ребята! Прикуси язык!
– уговаривал крикунов один из таких же голодных.
– Не то в жизни вас не пустят к кормушке!
По знаку архонта судебные служители закричали:
– Тихо там! Тихо!
И стали пробираться к беспокойным.
Однако захмелевший присяжный - хотя видел он двух Анитов сразу,
– Ну как, Анитик, прибавишь? Или казна-то уже совсем пуста?!
Голос смельчака потонул в буре криков, смеха, брани, которую архонт утихомирил только угрозой очистить скамьи, откуда неслись дерзкие выкрики.
Эпизод этот был крайне неприятен Аниту. В словах наглецов ему слышался голос Сократа. И слови эти показывали, до чего дошло разложение всякого порядка в Афинах, и еще они убедили его в том, что он правильно решился на такой суд. Скорее кончать!
Он поднял руки:
– Именем олимпийских богов и установлений предков я тоже обвиняю Сократа! Он виновен в том, что не признает богов, чтимых в Афинах, вводит новые божества, совращает молодежь и подрывает могущество государства!
5
Обвинители отговорили свое и отошли на задний план.
Архонт басилевс поправил на голове миртовый венок, символ неприкосновенности, встал и, обратившись к обвиняемому, произнес торжественно, как и подобает говорить в гелиэе:
– Настало время твоей защиты, Сократ. Говори!
Клепсидра начала отмерять капли времени.
Сократ молчал. Голову склонил несколько набок, как бы прислушиваясь к чему-то. Стояла глубокая тишина. Казалось, молчит не один Сократ - молчит весь холм Ареса, все Афины, все небо, вся земля. А Сократ все стоит, слушает, словно хочет слухом уловить что-то в этой тишине. Тишина длилась, капала вода в клепсидре, но никто не осмеливался вступить в Сократово время хоть словечком, чтобы поторопить его.
Пока говорили обвинители, присяжные смотрели на них, на архонта, на членов суда, глашатая, притана - Сократа же задевали лишь беглым взглядом. Но теперь перед ними был один только Сократ. Взгляды пятисот пар глаз облепили его, его босые ноги, сильные руки, пятнали его белый полотняный хитон, сходились на его лице, больше всего - на его сомкнутых губах. Когда же они наконец раскроются! Бежит ведь драгоценное время!
Только теперь присяжные - особенно из новых переселенцев - как следует рассмотрели Сократа. Коренные же афиняне мысленно сопоставляют то, в чем его обвинили, с тем, каким они его знали с давних пор.
Внешний облик Сократа ни в ком не возбуждал жалости. Перед ними не жалкий бедняк, не хилый запуганный старичишка, один вид которого остановил бы руку присяжного, готовую кинуть черный боб в урну. Сократ и в семьдесят своих лет статный, крепкий, выглядит куда моложе. Тело его, чаще открытое солнцу, чем прячущееся в тени, приобрело цвет почвы гудийских виноградников и по контрасту с белым хитоном кажется еще смуглее. Это тоже молодит Сократа. Но резче всего противоречит возрасту лицо, округлое лицо, не исчерченное старческими морщинами, лицо, несущее густую, мягковолнистую, окладистую бороду. Нельзя сказать об этом сильном лице, что оно улыбается; но и отрицать этого нельзя. Лицо Сократа излучает силу воли, радостное веселие и свет.