Сократ
Шрифт:
У Алкивиада сверкнуло что-то в глазах, голос дрогнул:
– Ты благородный человек, Сократ! Ты лучший сын Афин! Я бесконечно благодарен тебе за любовь к Афинам, которую ты привил и мне...
– Борясь с растроганностью, он произнес веско, словно приносил здесь, при всех, торжественную клятву: - Пока я жив, буду верно и честно служить Афинам!
Глубокие чувства взволновали всех сотрапезников. Гости поднимались с мест, тост следовал за тостом.
Рабыни в подпоясанных пеплосах разнесли венки из роз. Алкивиад взял венок из рук девушки,
– Нет, нет! Рядом с тобой я кажусь себе взбалмошным мальчишкой, которого бросает во все стороны беспокойный нрав. Никогда не достичь мне твоего чувства меры, гармонии твоих добродетелей - нерасторжимости добра и красоты...
– Ты вызываешь меня на то, чтоб теперь я начал золотить твои добродетели?
– спросил Сократ.
– Ох нет, ради богов, нет! Я обязан теперь подтвердить их действиями, сказал Алкивиад.
Новая волна ликования прошумела по залу, зазвенели, сталкиваясь, золотые чаши.
Никто не заметил, как в тот момент, когда Алкивиад увенчивал Сократа розами, Критий вышел.
Сады Алкивиада в пламени. В вышине огни сливаются в единое розовое зарево. Масляные лампы и светильники, развешанные на прочных веревках среди деревьев, озаряют, украшая, сады; костры пылают, новые и новые куски мяса жарятся на вертелах, целые туши баранов и свиней, сотни факелов разгоняют мрак, языки огня лижут друг друга - и все же не в силах они разогнать густые тени в зарослях лавров, олеандров, рододендронов и цитрусов.
– Берите! Хватайте! Ловите!
– кричит раб, снимая с вертела и разделывая золотисто поджаренного барана.
– Только рот не обожгите!
– Ах, божественное яство, прямо амброзия!
– слышны голоса вокруг костра и крики.
– Теперь еще нектару! Амфоры сюда!
Кто похитрее, уволакивает в кусты целые бараньи окорока и лопатки, чтобы там, в укромности, съесть их в своей компании. Выйди с такой добычей на свет - еще вырвут из рук...
Все глубже ночь, все полнее желудки, и кровь разгорячена вином веселые становятся веселее, разговорчивые болтливее.
– Я так скажу, - заявляет с полным ртом, но с пустым карманом один свободный гражданин, - готов сцепиться с кем угодно, а только такого стратега у нас в Афинах спокон веку не было. Алкивиад! Да это все равно что целый месяц пировать на Олимпе! Прямо баловать нас будет...
– Похоже на то, - пережевывая хрустящие, жирные куски, его сотоварищ мысленно перебирает греческий календарь, в котором что ни месяц, то праздник или торжества, связанные со жратвой.
– Уж и нынче видать, какие тучные будут у нас Панафинеи, Элевсины, Большие и Сельские Дионисии, годовщина победы у Саламина... Были бы мы здоровы, а о нашем брюхе позаботится этот двойник Аполлона...
– Да уж, сквалыга Никий видит только прибыль от своих рабов, зато этот быстроглазый молодец видит всю Аттику, весь наш
– здорово тряхнет этот трухлявый, тухлый мир!
– Не спорю, - ложится на спину полный надежд гражданин и наклоняет к себе амфору, так что вино струйкой течет ему прямо в горло.
Алкивиада хвалят даже те, кто остался за воротами: рабы спускают через ограду, прямо в протянутые руки, корзины, доверху набитые вкусной едой. Элисий выплеснулся из садов.
В покой, где, окруженный ближайшими друзьями, потягивает вино новый стратег, любуясь колышущимся танцем нежных гречанок, в руках и в волосах которых веточки мирта, раб вводит здоровенного детину: это кормчий Антиох, желающий поговорить с Алкивиадом.
Лицо его кажется Алкивиаду знакомым, но сколько же лиц знакомо полководцу и участнику многих битв!
Антиох представляется сам:
– Я тот, кто много лет назад, на агоре, поймал твою перепелку, когда она испугалась и выпорхнула у тебя из-под плаща.
Случилось это давно, в день, когда собирали доброхотные даяния в пользу города. Алкивиад тогда назвал огромную сумму, на агоре поднялось ликование, и юноша в радостном волнении перестал прижимать к груди свою любимицу.
Алкивиад обратился к друзьям:
– Подумайте только, каким я был хвастуном! Я ведь обещал тогда этому человеку в благодарность за перепелку, что, если стану когда-нибудь стратегом, назначу его кормчим своей триеры!
А кифары и бубны звучат, звучат, и танцовщицы не прекращают волнообразных, мягких движений. Зал огласился смехом. Антиох смутился.
– Да нет, я не за обещанным пришел, славный Алкивиад, это я в шутку, позабавить тебя в твой великий день. Ведь и ты тогда, конечно, просто пошутил.
Алкивиад перестал смеяться и сказал серьезно:
– Тогда-то я пошутил, но за то, что ты теперь явился за обещанным - не лги!
– за то, что ты поверил мне, назначаю тебя кормчим на моем корабле.
– Ты меня осчастливил!
– в восторге вскричал Антиох.
– Это ты осчастливил меня, - возразил Алкивиад.
– Люблю тех, кто мне верит, на море люблю таких вдвойне, а в битве - втройне!
– Он выпрямился. Кроме того, мне нестерпима мысль, что есть в Элладе хоть один человек, который мог бы сказать: "Алкивиад не держит слова, хотя бы и данного в шутку!"
Иссякает масло в светильниках, догорают костры. От больших куч золы пышет жаром. Словно у домашних очагов, валяются вокруг них полунагие мужчины, юноши, рабыни - и проститутки, ибо в конце всякого празднества наступает их черед. Кто кого ухватил, тот с тем и лег. Вино, даже разбавленное водой, туманит мозг и возбуждает инстинкты. Черным вихрем пролетает над деревьями и кустами животная, первобытная тяга к спариванию. Запах пота смешивается с ароматом цветов и благовонных масел.
Стоны, вздохи, бредовые слова страсти - невидимой невидимому, незнакомой незнакомому...