Сократ
Шрифт:
– Знаю я, что тебе нужно!
– звенит девичий голос.
– Щупать и пачкать лучшие изделия да глаза на меня пялить, воображая, будто щупаешь меня... Не выйдет! Хватит! Молчи, бесстыдный, и проваливай, пока я не запустила в тебя черепком!
Какой великолепный аттический говор!
– наслаждается Сократ. Могла бы давать уроки Горгию... А сколько выразительности! Жаль, что на театре играют одни мужчины...
Мальчишки-керамичане хохочут над подростком, однако тот не "проваливает". Только попятился немного, ибо вперед выдвигается чужестранец в парчовом плаще, сопровождаемый
– Приветствую тебя, господин, у Нактера, знаменитого торговца самой прекрасной керамикой в Афинах! Боги твои и наши благословили твои шаги, приведшие тебя к нам. Выбирай тщательно, ибо здесь что ни сосуд - то драгоценность.
Сократ чуть не зааплодировал. Просто наслаждение слушать эту девушку!
– Расписную амфору для масла нужно тебе? О господин! Нигде не найдешь ты такой работы, какую могу предложить тебе я. Скажи лишь, какой желателен стиль: чернофигурный? Или краснофигурный? А может быть, вольный стиль в манере Полигнота? И какой сюжет: мифология, палестра, быт? Ах так. Понимаю. Тебе нужна аттическая керамика, на красно-оранжевом фоне которой ярко-черным лаком изображен эпизод из мифа... Нет? Ага. Значит, краснофигурную. Конечно. Поразительный вкус. Вот то, что ты ищешь, господин! Эта амфора, конечно, дороже чернофигурной, но и так, при своей красоте, идет за полцены. Слышишь, как изумительно звенит, если постучать по ней? Да, конечно, она обожжена в печи моего отца. Сколько стоит? Двести драхм. Много? О господин, в другом месте за такую вещь ты заплатил бы и триста, и более - если б только были такие в других местах, но их нет. Говоришь, сто восемьдесят?
Тут девушка заметила, что к ней направляются богатые носилки, и поспешила закончить торг.
– Согласна. В виде исключения. Как подарок твоей сирийской родине. О да, это сразу видно. Уже по тому, как ты себя держишь. Завернуть? Сохраните, боги! Амфора выскользнет из ткани, и произведение искусства превратится в груду осколков. Твой раб пускай бережно понесет ее...
Она приняла сто восемьдесят драхм, вежливо, но с царственным достоинством попрощалась с чужестранцем и перевела взгляд на носилки.
Из носилок вышла молодая женщина в трауре. За ней следовали две рабыни.
Торговка почтительно склонила голову, ожидая, когда с ней заговорят.
– У меня умерла мать. Мне нужен хороший жертвенный сосуд на ее надгробие.
– Могу предложить тебе несколько прекрасных лекифов, госпожа... Девушка проворно нагибалась, поднимая и показывая сосуд за сосудом.
Женщина, рассматривая их, заметила Сократа - он стоял неподалеку. Повернулась к нему, приветливо кивнула. Сократ, узнав ее, ответил тем же.
– А ты действительно красива, - сказала девушке покупательница.
– Отец не солгал.
– Она улыбнулась.
– Мой отец - поэт Софокл, он пишет трагедии.
– Разве он меня знает?
– удивилась продавщица.
– Ты ведь Ксантиппа, дочь знаменитого гончара Нактера?
– Да. Это я. Но не могу припомнить...
– Быть может, о твоей красоте отец слышал от кого-либо из друзей. Женщина кинула на Сократа беглый взгляд.
– Что стоит этот лекиф с бледно-голубым изображением Харона на белом фоне?
–
Покупательница взяла в руки благородный сосуд, внимательно рассмотрела.
– Он действительно хорош. Логейра, заплати, а ты, Аграна, осторожно отнеси его в носилки. Много счастья тебе, Ксантиппа!
– Женщина улыбнулась и села в носилки, жестом попрощавшись с Сократом. Мальчишки-зеваки побежали за носилками.
Сократ все слышал. Действительно, он недавно расхваливал Софоклу прелесть Ксантиппы. Чем старше мужчина, тем больше у него опыта, зато меньше смелости. Но дольше нельзя колебаться, нечего стоять тут, подобно нищему...
Он подошел к девушке со словами:
– Очаровательная царица этих красочных чудес, позволь поклониться твоей красоте!
– Я тоже благодарю случай - или, быть может, твою волю?
– который привел тебя ко мне.
– Боюсь, моя красавица, что обману твое ожидание и не куплю...
Его перебил звонкий смех, такой же белый и чистый, как зубы девушки.
– О нет, Сократ, я не опасаюсь, что ты пришел покупать! Он не удивился тому, что девушка его знает. Ведь его знают
все Афины. А вскоре обнаружилось, что знает она его даже очень хорошо.
– Итак, ты пришел...
– Я уже сказал. Поклониться твоей красоте...
Она тряхнула головой, взметнулась ее черная грива.
– А я-то подумала, ты пришел беседовать со мной!
Теперь они смеялись оба. И Ксантиппа, видя, как весело принял Сократ ее шутливый тон, так же и продолжала:
– Ты наверняка хочешь выманить у меня признание, до чего я сама себе кажусь мудрой, а потом разоблачишь меня при помощи своей диалектики и докажешь, как безнадежно я глупа...
Он был восхищен ею, но еще не хотел отказываться от веселого тона, чтоб не лишать себя дразнящего наслаждения ее смехом.
– Ты, верно, знаешь по рассказам имя Фенареты?
– Кому же не ведомо имя твоей матери!
– Повитухи, которая, быть может, и тебе помогла выкарабкаться на свет...
– Не быть может, а точно. Это я знаю от моей матери.
– Так вот, от нее я унаследовал повивальное искусство, тэхнэ маевтике, и теперь на многих нагоняю страх: вдруг возьму да и вытащу - не из чрева, правда, но, что куда хуже, из их головы - мысль... если там, впрочем, есть хоть какая-то. Потому что бывает, - Сократ принял печальный вид, - что в голове у человека нет ничего, одна пустота и мерзость запустения, и представь!
– из-за такого открытия я обычно перестаю нравиться тому человеку...
– И ты удивляешься?
– спросила Ксантиппа.
– Бедняга прячет под крышкой, что у него там есть, ты дерзко поднимаешь крышку, а из-под нее вместо бессмертных слов о гармонии и Сократовой калокагафии вырывается всего-то немножко пара... Вон и мне становится страшно, как вперишь ты в меня свой взор...
– Тебе бояться нечего! Ты неглупа, прекрасная Ксантиппа, - убежденно сказал Сократ.
– У тебя отличная школа. Та же, что и у меня.
Тон Ксантиппы стал резким:
– Не издевайся! Нет у меня никакой школы.