Сократ и афиняне
Шрифт:
— Не только в военном, дорогой Зопир, — кричал Сократ, стараясь из-за громкости не утерять ласковые нотки в голосе. — Он всем говорил, что знает только то, что ничего не знает…
— А другие, — Зопир пытался героически спасти ситуацию, — а другие «мудрецы» (уничижительные кавычки были поставлены тоном и гримасой), проводящие жизнь на агоре да в цирюльнях, и того меньше знают, даже того не знают! — Зопир прерывающимся от возмущения голосом продолжал ехидничать, заступаясь за Сократа, о котором знал лишь понаслышке.
— И все-таки, дорогой Зопир, не сердись на меня и ответь на вопрос, который я не могу
— А что ж ты у Сократа-то не спросил, если с ним беседовал, — не терял надежды Зопир, вопросом выражая все еще не до конца рассеянные сомнения в правдивости слов собеседника, утверждавшего, что беседовал с самым мудрым из греков — самим афинянином Сократом! И, не утерпев, опять съехидничал:
— Может, он тебе объяснил, да только ты не сумел понять, а?
Сократ оставил иронию без внимания, видя, что собравшиеся, будучи не в состоянии слушать их дальше, разбегаются от цирюльни в разные стороны, хватаясь за животы, ойкая и айкая со слезами на глазах. А встречным, которые пытаются узнать, что случилось, мучительно всхлипывая, машут руками, показывая в сторону цирюльни, куда направляются новые афинские граждане, следом за которыми рабы несут складные стулья, чтобы было удобно общаться сидя.
— И все же, будь любезен, Зопир, ответь: должен ли человек, намеревающийся что-то делать, знать эту работу?
— Конечно, должен знать! Что за глупый вопрос! Иначе как он будет ее — работу — выполнять?!
— В самом деле, глупый вопрос. Но не сердись, милый Зопир, на мою старческую непонятливость, скажи: своим ли умом или божественным он должен это знать? — задал Сократ не совсем понятный вопрос.
— Еще глупее, чем первый вопрос! — воскликнул Зопир, оглядываясь и ища поддержки у зрителей, которые понемногу стали успокаиваться, прислушиваясь к разговору. — Божественный ум бывает только у богов. У людей — свой, человеческий.
— У Алкивиада свой, у Никия свой, — подхватил Сократ, — у Зопира свой, у Сократа свой…
— Ты Сократа не тронь! — возопил Зопир, как ужаленный, начиная понимать, что этот «колченогий», как мысленно назвал он собеседника, мягко, но неумолимо к чему-то его подталкивает.
— Если истина — у богов, а человек пользуется своим умом, который не может понять истину богов, то получается — никто не прав: ни Алкивиад, ни Никий, ни Зопир, ни Сок…
Сократ опасливо осекся одновременно с раздавшимся воплем радости Зопира, которого озарила удивительно ясная, простая и, как он посчитал, великолепная мысль:
— Кто прав? Кто прав? — передразнил физиогномист собеседника. И сделав паузу, выпалил: — Сократ прав! Он имеет божественный ум!
— Только один Сократ или все люди? — не унимался клиент Авгия. Последний собирался все-таки завершить начатое дело и добрить Сократа.
— Многие, — кричал во весь голос Зопир, поймав ускользающую мысль. Поглядев же на босые пыльные ноги и заношенный хитон сидящего, добавил:
— Но не такие босяки и оборванцы, как некоторые любители по утрам точить лясы в цирюльне.
Прозрачный намек Зопира вызвал новый взрыв хохота окружавших их людей.
— Любезный Зопир, — не отставал зануда от начинающего уставать физиогномиста, который теперь уже не на шутку рассердился, — не запутывай меня, пожалуйста. Даже если один человек обладает божественным умом, достойным
Зопир ответа не знал, но выкрутился из ситуации более чем достойно.
— Если ты каждый день, — Зопир опять проверял собеседника, желая поймать его на обмане, подсказывая «каждый день», хотя об этом разговора раньше не было, и полагая, что с таким оборванцем и занудой даже добрейший Сократ не будет беседовать каждый день, — если ты каждый день беседуешь с Сократом, то у него и спроси. Я не философ, а физиогномист.
— А скажи, Зопир, — пришел на помощь родственнику Авгий, держа растопыренными пальцами лысую голову Сократа и желая продолжения разговора, боясь, что беседа закончится и собравшиеся разойдутся, не побрившись, хотя поденщики работали сегодня не покладая рук, радуясь заработку, который уже сейчас в три или четыре раза превосходил обычный, ежедневный, когда Сократа в цирюльне не бывало, — можешь ли ты что-либо сказать об этом моем клиенте по чертам его лица?
Зопира, минуту назад сникшего от усталости, этот вопрос оживил. На его лице появились признаки радостного возбуждения. Глаза хищно блеснули.
Сократ улыбаясь доброжелательно смотрел на сердитого Зопира, который, наклонившись, стал рассматривать большую голову собеседника со всех сторон. Отстранив руку Авгия, он отступил на шаг назад и, откинувшись, молча рассмотрел сбоку выпуклый высокий лоб Сократа, потом, приблизившись вплотную и вытянув шею, сверху долго смотрел на покатую неровность лысого черепа. Видно было, что осмотром он остался доволен. Обойдя еще раз, бормоча себе под нос и хмыкая, он остановился перед молчащим Сократом. Первая же реплика Зопира вызвала такой взрыв гомерического хохота, что шумная агора на мгновение удивленно затихла, животные вздрогнули, а вороватые птицы, слетавшиеся к рынку, чтобы поживиться зерном или чем-либо другим, разом вспорхнули испуганной стайкой.
— Внешность, в целом круглый, как винный бурдюк, — заявил Зопир безапелляционным тоном, не допускающим даже мысли о возражении, — со всей очевидностью свидетельствует о порочной и сладострастной натуре!
Вердикт был беспощадный, и многим собравшимся в этот день на Агоре афинянам, которые верили не только гаданиям, но и гадалкам и физиогномистам, он раскрыл Сократа, которого они хорошо знали, совсем с другой стороны. В умах многих доверчивых афинян Сократ в одно мгновение, кажется, растерял все, что накопил за всю жизнь.
Лицо Сократа оставалось невозмутимо спокойным. Хохот собравшихся и это спокойствие еще более раззадорили Зопира, который смех толпы воспринял как подтверждение правильно угаданных характеристик сидящего перед ним «урода».
— Высокий лоб и тупой нос говорят об упрямстве, по силе не уступающем обладателю такого же большого лба — ослу.
Если бы Сократ был одной из свай, которые устанавливают в портах Зеи, Мунихии и Пирея, то второй удар загнал бы его в землю наполовину. Новый взрыв хохота вызвал даже у известного своим безразличием к окружающим событиям осла Даймониония, пришедшего вслед за Сократом на агору и ожидающего его неподалеку, протест, выраженный в виде дикого рева, который услышал даже Зопир. Он тут же торжественно вскинул руки над головой и не менее громко, чем друг Сократа, воскликнул: