Сокол Ясный
Шрифт:
Когда Младина, попрощавшись, выбралась из избушки и спрыгнула на землю, у нее вдруг заболела коленка – да так, что она сморщилась, не разгибаясь. Ее коса упала, в глаза ей бросился кончик, запорошенный снегом. Она медленно выпрямилась, отряхнула косу, но стряхнуть снег не смогла. Погладив концы волос, она убедилась, что это не снежные хлопья, а тонкие нити седины.
Младина в испуге схватилась за лицо: вокруг рта и между бровей появились какие-то складки, и сколько она ни пыталась придать лицу ясное выражение, избавиться от них не получалось. Зато язык во рту наткнулся на два промежутка между зубами, где раньше все было ровно. Вот новость-то! Робкими руками она вынула серебряное блюдо, сунув в короб веретено, и с тревогой
Но делать нечего. Надо идти. Младина сделала шаг, отыскивая взглядом перышко. Пока она была у бабки, снегу навалило по колено, весь лес стал черно-белым. И тут же она застыла: а стоит ли идти дальше? Она уже постарела на двадцать лет. Если она продолжит путь, что ждет ее впереди? К концу дороги она станет не лучше этих бабок в избушках! Куда ей женихов? Таких, как она, женихи в Нави дожидаются. А молодой парень посмеется только.
Посмеется? Не посмеется он, потому что лежит ни жив ни мертв. Он спит, и если она сойдет с пути, не проснется никогда. Светлая богиня Лада – его обрученная невеста, но ей нет ходу на эти темные тропы, и не в силах она отыскать заблудившийся дух. Это по плечу только ей, Марене, потому что здесь – ее владения. И каждый год она проходит заново этот мучительный путь от юности к дряхлости, чтобы последним усилием подтолкнуть новую весну.
Соколиное перышко трепетало золотистой искрой в сумерках, намекая, что надо спешить. Вытаскивая ноги из снега, Младина побрела за перышком.
Теперь она двигалась медленно, порой с трудом одолевая засыпанный снегом бурелом, порой присаживась на поваленные стволы, чтобы передохнуть. А темнело быстро. Золотистое перышко теперь стало видно гораздо лучше, но зато почти больше ничего не удавалось рассмотреть, лишь черные вершины леса вырисовывались на темно-синем небе. Хорошо, что и летело перышко теперь неторопливо, сообразуясь с ее осторожным шагом. Неожиданно быстро она устала; дышать было тяжело, она заглатывала много холодного воздуха, но он мало облегчал грудь. Ноги уже налились тяжестью, коленка болела так сильно, что каждый шаг казался маленьким подвигом. Она отдыхала все чаще, но усилием воли побуждала себя снова пускаться в путь. В этом мире ничего не происходит для того, кто сам не шевелится. Здесь нет времени, поэтому нечего и надеяться просто дождаться чего-либо, как в Яви. Если в Яви время – река, которая сама несет тебя, то здесь оно – дорога, по которой надо идти своими ногами.
Сберегая истощенные силы, она делала маленькие медленные шаги и потому загодя увидела огонек. Золотая искра соколиного перышка летела как раз в ту сторону. Когда Младина приблизилась, это оказалась избушка – но как же она была стара! Крыша провалилась, стены покосились, между полусгнившими бревнами зияли щели. Если бы не красноватый свет изнутри, Младина не решилась бы в нее лезть – того гляди, обрушится на голову.
С трудом согнув больную коленку, Младина влезла в избушку, разогнулась… и обнаружила, что находится в круглой землянке. Крышу поддерживал толстый столб посередине, рядом пылали головни в очаге, обложенном камнями. При их свете было видно, что весь пол засыпан обломками и черепками от горшков, мисок, чаш; лишь по некоторым можно было угадать их прежний облик. На многих виделся знакомый солнечный знак, у иных горло было украшено выдавленными изнутри пуговками. Здесь же лежали глиняные фигурки – конь, корова, свинья.
– По добру ли дошла, дочка… – полуразборчиво прошептал из угла невнятный голос; Младина скорее угадала содержание приветствия, чем поняла.
Робко она взглянула туда. Старуха сидела возле очага прямо на земле, съежившись, сама похожая на ком земли, ее неотделимую часть. Младина вдруг поняла, почему говорят «родная земля» – это земля, перемешанная с прахом твоих предков, которые уже стали ее частью, оставаясь частью тебя. Она видела только тощие руки, обхватившие колени и так плотно обтянутые кожей, что напоминали голые кости. Понимая, что ничего хорошего не увидит, Младина старалась не приглядываться, благо в землянке было полутемно.
Старуха медленно подняла голову и втянула ноздрями воздух. Опущенные веки ввалились, будто под ними вовсе нет глаз, тонкий рот был плотно сомкнут. И эта ее попытка по запаху определить, где находится гостья, выглядела такой жуткой, что Младина с трудом сдержала желание шагнуть наружу и бежать отсюда. Лицо старухи казалось странно темным и неровным, как и руки.
– Садись… поешь… – проскрипела старуха.
Она переменила положение, расцепила свои костлявые кисти. Под серым подолом мелькнули ее ноги, и тут Младина увидела, что это настоящие медвежьи лапы – покрытые густой бурой шерстью, с черными подошвами и округло-продолговатыми медвежьими пальцами с длинными когтями.
Осторожно ступая по битым горшкам, Младина подошла и села напротив старухи-медведицы: стола в избе не было. Старуха протянула ей какой-то глиняный обломок; прежде чем взять, Младина невольно вгляделась в ее руку, но это была человеческая рука, только очень худая и темная, как будто поросшая темным волосом.
– Куда держишь путь? – прошептала медведица.
Хотя Младина уже дважды отвечала на этот вопрос, сейчас ответ не сразу пришел ей в голову. Всплывали какие-то нелепые слова: на север… навстречу солнцу… по реке…
– За тридевять земель… – тихо ответила она, ощутив вдруг, какой же долгий путь прошел ее род, какая длинная цепь поколений разделяет ее и эту мать-медведицу. – Ищу я жениха моего, ясна сокола…
Называть его имя было просто ни к чему. Она и не вспомнила бы его. Здесь, на этом дне поколений, имена не имели значения. Она шла на поиски своего сокола, того, кто станет отцом ее детей и поможет протянуть эту цепь дальше. На всем свете он один, так и зачем ему имя? Имена нужны тем, кого много.
Старуха заговорила что-то, но так тихо и неразборчиво, что Младина ничего не поняла. Потом медведица вдруг сунула руку прямо в очаг, разрыла угли и вынула нечто маленькое, ярко сияющее. И Младина увидела иглу – может, бронзовую, а скорее золотую. Старуха протягивала иглу ей, и уже не надо было спрашивать, откуда она взялась здесь, в этой темноте. Но теперь ее нужно было отнести на небо, туда, откуда это диво явилось и куда его требовалось вернуть.
Младина взяла иглу, и та обожгла ей пальцы. Она торопливо вколола ее в складки платка на шее и мельком заметила, что ее коса, гораздо тоньше и короче обычного, стала совсем белой. И рука, которая держала иглу, сделалась темной и морщинистой.
Охнув, Младина взялась за щеку, подумав, что сама превращается в медведицу и покрывается шерстью, но нет: под пальцами была дряблая, вялая, но безволосая человеческая кожа. А зубов теперь не хватало и спереди, и по сторонам.
Вдруг сильно подул холодный ветер: Младина встала, хотела поблагодарить хозяйку, но осеклась. Ни старухи-медведицы, ни очага: она стояла в огромной яме, широкой, но неглубокой, по колено, и дно ямы было засыпано снегом, под которым лишь угадывались какие-то обломки. Не померещилось ли ей это все? Она прикоснулась к платку, но игла оказалась на месте.