Сохатёнок(Повесть)
Шрифт:
Старик ходил, искал следы на берегу. Но что увидишь в темноте? Бормаш и утром был на том месте, да что толку. Как говорит бабка Феня, будто в землю вросло, следа не оставило.
Малыш жалел деда. Видел его тоскливые глаза, слышал вздохи. Он не знал, отчего это. Наверно, кто-то обидел, как обидели его. Лосёнку тоже становилось тоскливо.
На второй день он пил молоко из обычной соски. Бабка Феня вспомнила, что у неё есть настоящая соска. Вспомнила, заторопилась к Пете:
— Есть, милый, есть! Как же! Много добра сгорело, а соску вот сберегла. Бери, бери пои своего Малыша…
Сохатёнок пил долго,
— Пей, пей, Малышок! — уговаривал Петя. — Поправишься, пойдём гулять. Я знаю такие места… Спрячемся, никто не найдёт.
Максим привязался к сохатёнку не меньше, но не хотел признаваться ни деду, ни брату. Такой уж был скрытный.
Лукьяна не радовало выздоровление сохатёнка. Старик отрешённо бродил по двору, переставляя с места на место вилы, метлу, лопату. Брал без толку, ставил без толку. Нужно было чем-то заняться, отогнать невесёлые мысли. Там ещё, на Черемной, он догадался, чей сохатёнок, почему очутился на берегу. Догадался, но смолчал, чтоб не было хуже. А вот брать не надо было…
Через неделю Саранины вывели Малыша во двор. Он был пуст, корова с тёлкой паслись за селом у сосновой рощи. Дед на рассвете ушёл на конюшню — он был исправным конюхом. На дворе братьям показалось скучно, они пошли к реке.
По дороге на лосёнка накинулись собаки — они водились в Юмурчене стаями, — забегали сзади, спереди, норовили схватить за ноги. Малыш прижимался то к Пете, то к Максиму. Останавливался, подрагивал боками, крутил ушастой головой, косил испуганным глазом. А то вдруг склонял голову на всякий случай. Драться он ещё не умел, но чутьё подсказывало: надо устрашить врага.
Максим сообразил: не нужно отгонять собак. Петя обхватил Малыша за шею, что-то шептал на ухо. А брат подзывал собак по кличкам, знакомил с сохатёнком.
Тут были матёрые медвежатники, юркие лайки, угонистые соболятницы. Были шавки-приживалки, они лаяли на всех — зарабатывали свой трудный хлеб. Подходили старые псы; эти отохотились и вроде бы жили на пенсии. Обнюхав зверя, лениво зевали, постепенно разбредались по своим делам. Понимали: ребята не дадут Малыша в обиду.
Лосёнок только начинал жить. Он слышал гром в лесу. На моторной лодке гром был другой, без порохового дыма, без пламени. Вот ещё один гром — от железного чудища, что весело катит по дороге, пыхтит, стреляет трубой. Малышу кажется: этот гремучий дымный ком катится на него. Он смотрит на Максима, на Петю, те идут спокойно, не обращают внимания. Значит, и ему нечего волноваться. «Первушинский трактор», — говорят между собой ребята.
«Трактор» звучит трескуче, как «Андрон». На нём сидит чёрный тракторист Первушин, улыбается, приветливо машет кепкой.
— Как зовут? — спрашивает ребят.
— Малыш, — ответно кричит Максим, — Малышок!
Тракторист опять улыбается, опять машет кепкой. «Хороший», — решает сохатёнок. Он уже усвоил: кто улыбается, тот добрый.
Бочку и Карьку Малыш признал с первого знакомства. Скорей всего, потому, что за бочкой вышагивал его спаситель —
— Сначала обчественные дела, а там все остальные, — учил дед Карьку. И тот кивал, соглашался, потому что дед рассуждал справедливо.
Малыш увязался за стариком и лошадью, потащил за собой Максима с Петей. И не ошибся. Карька заученно стал возле бабкиной бани. Старуха вынесла две краюшки хлеба, тёплого, недавно испечённого, посоленного крупной серой солью, пахнущего травяными настоями, сладостью меда. Одну дала мерину, другую — сохатёнку. Малыш жевал, закрыв глаза, растопырив ноги, выпятив губы. Всем видом показывал, как вкусен хлеб старухи.
Карька жевал устало, по-стариковски. Он получал такую порцию каждый день.
…Вернувшись домой, ребята загнали Малыша в загородку, сами пошли обедать. Петя сел у окна, чтобы видеть лосёнка.
Малыш лёг на траву, закрыл глаза, расслабил уши.
Из-за гребнистых гор ползли белые облака, клубились, курчавились, густели. Над рекой метались быстрые стрижи. На той стороне рыбак ставил сеть, толкал лодку против течения. По зелёному лугу разбредались пёстрые коровы с телятами.
Утомлённый впечатлениями дня, сохатёнок задремал.
Ребята затевают новую постройку — крепкий загончик для Малыша.
Максим приносит жерди, Петя достаёт топор, пилу, гвозди.
Топор с пилой остались от отца, он любил рубить, строгать — плотничать. Всегда что-нибудь мастерил для ребят, для зверофермы. И этот просторный дом построил собственными руками.
Максим пробует пальцем остриё — так делал отец, — берёт длинную жердину, тешет с одного конца, заостряет колом. С другого отрубает метра два с лишним.
Кол он забьёт в землю. И второй забьёт, и третий. К этим кольям привяжут жердины. Почаще, чтоб не пролезла собака. Потом переплетут прутьями. Дверку устроят со стороны дома. Сделают всё как полагается.
— Возьми нож, нарежь прутьев, — говорит брат Пете.
Малыш поднимается, идёт вслед за Петей. Ступает медленно, красиво перебирает белыми ногами. Голова поднята вверх, уши торчком — на страже. «Телёнок на ходулях, — говорит про него бабка Феня, — только голова длинная».
Придумала: «Телёнок на ходулях». А вообще-то интересно: все четыре ноги белые.
— Иди, иди! — погоняет Петя. — Скоро я сделаю тебе узду и седло. Будешь работать. Все должны работать. Понимаешь?
Малыш кивает длинной головой. У Пети добрый голос — значит, он в хорошем настроении. Они идут на речку. Это Малыш любит. Петя обтирает его каждое утро — приучает к купанию. Объясняет, что так делают все знаменитые пловцы, все «моржи». Привыкают к комнатной воде, к холодной — из крана, к ледяной — в проруби. Сохатёнку не нужна прорубь, хватит реки. Но, как говорит Стась Чубарёнок, важны система и дисциплина. Система у них отрабатывается, дисциплина — с этим похуже. Всё-таки сохатёнок — не человек.