Софья Ковалевская
Шрифт:
Восторженно сливает он свои интересы с интересами новых друзей и просит смотреть на него не как на человека, оказывающего услугу, а как на товарища, стремящегося к одной с ними цели. Он нужен девушкам так же, как они ему. Они могут поручать ему все, что необходимо, так как он будет работать тут столько же для них, как и для себя лично.
Владимир Онуфриевич продумал и план побега, если не удастся брак; написал Евгении Егоровне Михаэлис, матери бывшей его невесты, что встретил удивительную девушку, которая хочет учиться, а родители ее не отпускают, и просил дать девушке приют в имении Михаэлис до отъезда за границу.
Евгения Егоровна охотно
«НО НЕ ЖАЛКО ГЕРОИНЕ»
Романтически настроенная Елизавета Федоровна противилась недолго. Ничего другого, как дать согласие, не оставалось и Василию Васильевичу. Правда, на предложение Ковалевского он ответил, что рад ему, что всегда подчинится желанию дочери, но что она еще ребенок и надо подождать. Он пригласил Ковалевского в деревню, чтобы лучше познакомиться. Владимир Онуфриевич засыпал своего брата Александра письмами о знакомстве с сестрами Крюковскими, о Соне:
«…Мой воробышек — такое чудное существо, что я описывать ее не стану, потому что, естественно, подумаешь, что я увлечен. Довольно тебе того, что Мария Александровна (великий женоненавистник) после двухкратного свидания решительно влюбилась в нее, а Суслова не может говорить, не приходя в совершенный восторг. Они виделись с ними кландестинно [тайно], т. е. они уезжали из дому под предлогом к всеношной и ехали к Сусловой, где мы сходились все. Несмотря на свои 18 лет, воробышек образована великолепно, знает все языки, как свой собственный, и занимается до сих пор главным образом математикой, причем проходит уже сферическую тригонометрию и интегралы, работает, как муравей, с утра до ночи и, при всем этом — жива, мила и очень хороша собой. Вообще это такое счастье свалилось на меня, что трудно себе представить».
Жених и невеста договорились, что в ноябре после свадьбы они уедут за границу, где Софья Васильевна «станет медицинским студентом и будет готовиться на доктора», а Владимир Онуфриевич займется геологией, физикой или ботаникой.
Если же дела Владимира Онуфриевича не позволят ехать осенью, то Соня будет учиться зиму в Петербурге — у Сеченова физиологии, у профессора В. Л. Грубера, весьма сочувственно относившегося к учащимся женщинам, — анатомии, и они уедут в марте будущего года. О средствах для жизни за границей Ковалевский не беспокоился, так как девушки располагали собственными деньгами, которые им давал отец.
Увлекся Соней Владимир Онуфриевич сильно, она тоже испытывала к нему большую симпатию. Но любовь, по ее убеждению, должна была отступить на задний план перед главным — наукой. Сначала надо выполнить долг общественный — получить образование, а потом думать о личных делах. Даже те часы свиданий, которые протекали в Петербурге в доме Шубертов, Соня проводила за книгами, заставляя сидеть за ними и Владимира Онуфриевича.
Они вместе занимались физиологией, прошли по Герману, Вундту и Людвигу кровообращение и дыхание. Из химии многое уже было ей известно, а физику она знала лучше, чем Ковалевский. Соня потребовала, чтобы Владимир Онуфриевич передал ей часть своей издательской работы, и редактировала главы из книги Дарвина тщательнее, чем он, пересмотрела и выправила по подлиннику пять листов перевода и даже взяла с собой в деревню еще пять листов, хотя столкнулась с такой работой впервые в жизни. Она могла сидеть за книгами по двенадцати часов, не разгибая спины, и работать так прилежно, как не способен был неусидчивый Владимир Онуфриевнч.
Брату он поверял свои надежды, что встреча с Софьей Васильевной сделает из него «порядочного человека»: он бросит издательство, будет учиться, на этом настаивает его невеста, «натура в тысячу раз лучше, талантливее и умнее» его.
Подобно другим революционно настроенным молодым людям того времени, Соня намеревалась посвятить себя служению обществу. После окончания курса она собиралась поехать года на два доктором на женскую каторгу в Сибирь лечить осужденных.
В конце нюня Ковалевский приехал в Палибино. Жизнь в деревне текла размеренно. Соня и Анюта вставали в шесть часов, купались в реке, пили чай и принимались за работу. Пришлось работать и гостю. Соня учила жениха математике, а затем они вместе по разным руководствам изучали физиологию и физику.
…Второго июля Василий Васильевич дал согласие на брак.
Перед свадьбой, во второй половине июля, Владимир Онуфриевич уехал в Петербург по своим делам и сообщил девушкам Крюковским, что занялся в столице поисками «годных экземпляров для приготовления консервов (фиктивных мужей)» для Анюты и Жанны Евреиновой.
Соне разрешили писать жениху без цензуры. Отец тяжело переживал ее брак с человеком, производившим на него впечатление легковесного. Он виделся со своими дочерьми только за обедом и ужином, встречи проходили во взаимных колкостях или в молчании. Соня боялась лишь одного: как бы отец не проявил нежности, тогда она не устояла бы.
А свобода манила, грезилась жизнь, полная труда и подвигов, жизнь вместе с теми, кого она любила — С сестрой, «братом» Ковалевским. Но чем больше места в сердце занимал человек, предложивший руку помощи, тем неотступнее становилась какая-то неясная тревога, словно изменяла Соня своей великой клятве — жить для всех. Она писала Анюте, уехавшей с матерью в Петербург делать приданое для невесты: «Милая, бесценная сестра, что бы ни было с нами, как бы не опошлялась и не подшучивала судьба, но покуда мы вдвоем, мы сильнее и крепче всего на свете — в этом я твердо убеждена.
Странное дело, хотя для меня лично все, кажется, хорошо и верно устраивается, но никогда еще не чувствовала я так сильно нашего зловещего фатума и необходимости аскетизма. Не знаю, от страха ли за тебя или от усиленных занятий и одиночества, но страхи мои и мрачные предчувствия так сильны, что мне по временам трудно убедить себя, что это один вздор…»
Девушка старалась создавать себе подобие аскетической жизни: она проводила дни в уединении, распределяя время занятий — от математики к физиологии, от физиологии к химии, от химии к переводам, и все это аккуратно, по часам; а в награду, как развлечение, час в день чтения «Крошки Доррит» Диккенса на английском языке.
И в тишине Палибина, думая об аскетизме, она всегда представляла себе маленькую, очень бедную комнатку непременно в «городе студентов» Гейдельберге, очень трудную, серьезную работу, без какого бы то ни было общества. С Анютой, с Ковалевским, которого называла она «братом», это не аскетизм, а счастье. Для нее аскетизм — в одиночестве. Соня сознательно хотела лишить себя того, без чего не могла существовать, — любви, дружбы. Она представляла себе, что только два раза в неделю получает письма от Анюты: сестра тоже очень занята, но собирается перебраться в Гейдельберг и привезет с собой несколько других девушек, которых «развила и освободила».