Софья Бессонова

Омулевский Иннокентий Васильевич

— Выслушайте меня, пожалуйста. Я вовсе не считаю ее неспособнее, но общественное положение женщины у нас таково, что оно заставляет ее временно казаться именно такой, другими словами, она не имеет средств, при этом положении, выказать свои способности наравне со способностями мужчины, оттого даже и самые эти способности постепенно слабеют.

— Я не буду спорить с вами, что положение женщины в нашем обществе весьма неопределенно, чтоб не сказать совершенно (не разб.), об этом уж и говорить нечего. Это нашло место даже в литературе! Но я вас покорнейше

прошу поставить вопрос наш прямее, — отвечайте вы мне, ради бога, просто: согласны ли вы с тем, что всякая женщина, кто бы она ни была, в наше время и у нас может, как и мужчина, быть независимой, благодаря своему скромному труду и идти к задуманной цели, если она только положительно твердо и разумно этого захочет?

— Но, помилуйте! Многие ли из наших женщин захотят подвергнуться лишениям из-за независимости, за которую общество будет их же преследовать и, наконец, укажет им на дверь!

— Господи ты боже мой! — вспылила хозяйка, — да оставьте вы, Христа ради, в покое всех этих ваших женщин, которые шелковые платья предпочтут независимости. Пусть они рабствуют! Пускай до конца рабствуют! Поделом таким женщинам! Я не о них говорю!

Аргунов не мог отвести глаз от своей вспылившей собеседницы: она была удивительно хороша в эту минуту.

— Следовательно, вы сами говорите об исключениях, — заметил он нарочно вяло, чтоб продолжить ее восхитительный пыл.

— Поймите же, ради бога, поймите, что тут говорится совсем не об исключениях каких-нибудь! — сказала она с особенным жаром, прикладывая правую руку к груди: — тут просто речь идет о такой женщине, которая захочет!

— Но ведь такая женщина и будет исключение, — сказал Андрей Александрович по-прежнему.

— Да с чего же, скажите, вы назовете ее исключением, если за ней не будет никаких особенных талантов, ничего, кроме сильной и твердой воли?

— Все равно: одна уж такая воля делает ее исключением.

— Да вздор же — не делает! Воля есть у каждого, и каждый может развить ее, как ему угодно; но не всякому дается исключительный талант, как бы он ни развивал свои способности!

— Пусть будет по-вашему, но я предложу вам только один вопрос.

— Предложите.

— Вы сказали, говоря о независимости, что достигнуть ее может всякая женщина, кто бы она ни была: стало быть, по-вашему выходит, что и простая, например, крестьянка тоже может быть независимой, если захочет?

— Само собой разумеется, что может. Что за странный такой вопрос!

— В таком случае, уж позвольте мне таки предложить вам и еще два вопроса в том же роде.

— Предлагайте.

— Вы на земле живете? — спросил Аргунов.

— На земле, — улыбнулась она.

— И не с неба упали? — спросил он снова, тоже улыбаясь.

— Нет, не с неба, кажется…

Опять они оба тихо засмеялись.

— Ну, так если вы действительно живете на земле и не с неба упали, то должны знать не меньше моего, что простая крестьянка не поймет даже и самого вашего слова: независимость! — сказал Андрей Александрович с улыбкой.

—

Да ей и не нужно совсем понимать этого слова, — у ней найдется другое, лучшее, простейшее, которое она понимает, это — именно слово — воля!

Аргунов не мог удержаться и расхохотался самым ребяческим образом.

— Что же вас насмешило так? — спросили у него серьезно и без улыбки.

— Виноват! — ответил Андрей Александрович, стараясь всеми силами удержаться от смеху, который так и подступал к нему. — Да ведь простая крестьянка и этого простого слова не понимает так, как мы с вами его понимаем! — заключил он, овладев наконец собой.

— Вы смеетесь, между тем как сами совершенно не поняли того, что я сказала! — заметили ему с маленькой досадой, — а я сказала, кажется, очень ясно, что всякая женщина, кто бы она ни была, может быть независима, если разумно захочет этого… Скажите же вы мне теперь: разве может кто-нибудь разумно захотеть воли, не понимая ее истинного смысла? Вы, может быть, можете?!

«Сердитая какая, бестия!» — подумал Аргунов и сказал:

— Но растолкуйте мне, пожалуйста, кто же или что разовьет простую крестьянку до такого понимания?

— Это уже не наше с вами дело, а ее: мало ли что бывает в жизни!

— А все-таки, по-моему… — хотел было возразить Андрей Александрович.

Но в эту самую минуту вошла Русанова. Она принесла на подносе кастрюлю с горячей водой и откупоренной бутылкой лафиту и осторожно поставила все это на стол перед диванчиком или, вернее сказать, перед Аргуновым, которого она и поприветствовала еще раз:

— Здравствуйте, барин!

Аргунов поздоровался с ней рукой.

— Да! Ведь вы уж знакомы, кажется? — заметила ему вскользь хозяйка, указав глазами на Русанову и как-то особенно мило обрадовавшись их рукопожатию. — Что так долго, Маша? — обратилась она ласково к вошедшей.

— Извините, барыня, — начала было та.

Но хозяйка остановила ее нежным упреком, покачав головой:

— А помните, Маша, что я вам говорила на той неделе в среду?

Русанова заалелась как маков цвет.

— Простите уж меня на нонешний-то раз! Забыла! — сказала она покорно, но с достоинством своего рода.

— Ну, хорошо, так и быть, прощаю, — будто ради гостя! — рассмеялась хозяйка. — Приносите же вы нам теперь стаканчики, Маша! — попросила она.

Русанова вышла.

— Что это вы заметили ей про среду на той неделе? — спросил Аргунов у хозяйки, воспользовавшись этой минутой:- не секрет?

— Любопытный вы какой! Нет, не секрет. Я никак не могу приучить ее называть меня и всякого по имени и в ту среду прибегла к решительной мере, то есть объявила ей, что за каждую такую ошибку — не буду: во-первых, учить ее на другой день, а во-вторых, не стану говорить с ней целое утро: она ко мне так привыкла и так любит учиться, что это ей покажется очень тяжело.

— Так вы и ее учите?

— Да, уделяю ей каждый день полчаса времени.

— Чему же вы ее учите?

— Всему понемножку, как придется…