Софисты

Наживин Иван Федорович

— А это мой друг, Аристокл, по прозванию Платон… — представил его старшим Федон. — Ему очень хотелось посмотреть на учителя поближе…

Сократ ласково улыбнулся: понаслышке он знал уже юношу. Платон был из знатной и состоятельной семьи. Род его считал своим предком первого царя Аттики Код-роса. Его мать, Периктионэ, была тоже очень благородного происхождения: ее род был воспет Солоном, Анакреоном, и Платон всем этим очень гордился.

— Ну, что в городе новенького? — садясь, спросил равнодушно Дорион.

— Да новостей столько, что голова кругом идет… — усмехнулся Сократ, везде бывавший и все знавший. — Только что прибыл в Афины молодой Периклес — рассказывает чудеса о своем спасении от разбойников, от которых он уплыл на какой-то пустынный остров, а потом

был подобран каким-то торговым судном. Алкивиад оказался вдруг в Спарте, около царя Агия, а другие говорят, что больше около прекрасной Тимеа, царицы, которая будто бы весьма оценила его красоту и афинскую образованность. Боюсь, что от этого молодца можно ждать больших бед… И еще пришел странный слух, которому я боюсь и верить: говорят, что в роли пифии в Дельфах выступает теперь Дрозис!.. Ну, известная… Будто бы она постарела и как будто не совсем в своем разуме… Ты что, Дорион? — с удивлением спросил он того, смотревшего на него во все глаза.

— Ничего… В самом деле новостей полна сума… — криво усмехнулся Дорион. — Но чем же мне угощать вас? — поторопился он замять разговор. — Хлеб у меня есть, есть козий сыр, оливки…

— А у нас есть вино недурное… — сказал Сократ. — Для философов настоящий симпозион [24] … Я есть и не хочу: зашел к одному приятелю и тот угостил меня таким жарким из молодого осла, что м-м!.. Но винца выпью с удовольствием… Хорошо тут у тебя, тихо — вот и побеседуем за чашей вина о том, о сем.

24

Пиршество.

Сократ выпить любил. Его забавляли те изменения, которые претерпевал мир после нескольких чаш: земля становилась уютнее, люди милее, язык так хорошо выражал мысли, которые становились наряднее и задушевнее, а душа согревалась — хвала Дионису!..

Федон с Дорионом принесли самые простые глиняные чаши, почерпнули в говорливом потоке воды, чтобы разбавить по греческому обычаю вино, достали из сумы вина и, сделав возлияние в честь богов, — привычка, от которой эти вольнодумцы отстать не могли и которая была им приятна — в молчании выпили свои чаши, и Сократ, обсасывая свои потемневшие усы и смеясь глазами, проговорил:

— Вот это хорошо!.. А ну, повторим…

— А что это с Протагором вышло у Эврипида? — спросил Дорион.

— Дело выглядит довольно скверно… — сказал Сократ. — Протагор в гостях у Эврипида прочел свой труд о богах. Кавалерийский офицер Питодор — ну, этот богач наш… — возмутился и почувствовал необходимость спасти от Протагора афинский народ и, говорят, уже подал на него донос, обвиняя его в богохульстве. Тут большие неприятности могут грозить и Протагору, и Эврипиду, который допустил у себя в доме такое богохульство.

— За этими обвинениями в богохульстве скрывается только желание убрать людей слишком свободно разговаривающих… — весь вспыхнув по своей привычке, сказал Федон. — Все эти крайние демократы готовы задушить всех, кто думает иначе, чем они…

— А я помню, как в первый раз прибыл Протагор в Афины… — с задумчивой улыбкой проговорил Сократ. — Я еще спал, когда ко мне с криком ворвался Эвклид: а ты слышал, Сократ, новость? Я испуганно протираю глаза: надеюсь, ты не принес мне вести о каком-нибудь несчастии? Да нет, кричит, совсем наоборот: он приехал!.. Кто он? О ком ты говоришь? — спрашиваю я. Но великий софист абдерский, Протагор! Ты должен непременно устроить меня к нему… И вот, когда утро вступило, наконец, в свои права, мы поспешили с ним к Каллиасу, у которого Протагор тогда остановился, и нашли его прогуливающимся под портиком в живой беседе с Каллиасом и обоими сыновьями Периклеса, а сзади теснились другие слушатели, второго сорта. А теперь вот — усмехнулся — кавалерийский офицер. Может быть, и прав Софокл, который где-то говорит, что много чудес на свете, но нет чуда большего, чем сам человек…

— Может быть, Софокл и прав, — тихо заметил Дорион, — но от этого чуда на свете тесно и ничто так не утомляет нас, как именно это

чудо. Прав был Гераклит, бежав от всех этих чудес туда, где их нет…

Все переглянулись: дух Дориона омрачался все больше. И эта его подавленность так влияла теперь на всех, что нужны были большие усилия, чтобы поддерживать разговор. Вдали над сияющей землей теплился Акрополь, яркой розовой звездой сияло копье Афины. Белые голуби — птица Афродиты — треща крыльями, весело носились над городом. Ласточки нарядно щебетали и грудкой все касались сияющего потока. И чуть-чуть видная затеплилась первая звезда. Дорион думал свое: пусть все течет, пусть все сон и обман, но он должен немедленно идти в Дельфы, чтобы видеть Дрозис: цветущая жизнью красавица Дрозис и эта безумная, которая в удушливом дыму лепечет всякий вздор для темных людей — нет, конечно, это одна из тех афинских сплетен, от которых людям житья нет… Надо идти сегодня же…

— А я был тут, друзья мои, в Пирее, — сказал вдруг сумрачный Антисфен, — и видел и слышал там много поучительного. На судне, которое прибыло из Египта, приехал какой-то богатый иудей по торговым делам. Я раньше никогда их не видывал. Говорит он на самом варварском языке, едва можно его понять, но рассказывал он много и занятно. Как и наш Геродот, он побывал во всех странах. И поведал он мне, что в каком-то Китае, что ли, это страна такая есть, за Персией как будто, появился тоже мудрый человек по имени как-то вроде Конфуцеос и будто в его учении много сходного с твоим, Сократ. Иудей о тебе, оказывается, слышал, вот и вспомнил. И действительно, Конфуцеос этот говорит так: усовершенствование своего знания состоит в том, чтобы исследовать вещи. Когда вещи исследованы, знание совершенно, а когда знание совершенно, тогда мысль истинна, а когда мысль истинна, сердце чисто, а когда сердце чисто, личность развивается, а когда личность развита, тогда дом в порядке, а когда дом в порядке, то государство управляется хорошо… Это очень близко к тебе. И будто бы у этого самого мудреца великое множество учеников, и слава о нем будто идет по всей их земле… А потом рассказывал он, что и у них такие мудрые люди тоже бывали, в Иудее этой самой, но что, как и у нас, им немало горя приходилось терпеть от людей. Был, говорит, у них тоже какой-то старец праведный, по имени вроде как-то Исаия, что ли, которого царь за обличения его приказал защемить между двух досок и распилить… Кавалерийские офицеры действуют везде и прав наш Дорион; тяжелы эти «чудеса»!..

Смеркалось. Вызвездило нарядно. Маленькие совки беззвучно носились над зарослями и прозрачно повторяли свое нежное: сплю… сплю… И Федон, оторвав восхищенный взгляд от звездного мира и по обыкновению вспыхнув, проговорил:

— Мелисс выговорил невероятную мысль, которая пугает, но в такие вот вечера мне кажется, что она не только истинна, но в ней вся истина: вселенная совсем не ограниченный, всюду себе равный шар, как думал Парменид, но она бесконечна. И верю я в правоту пифагорейцев, которые говорят о музыке звезд: не может быть немым этот прекрасный мир!.. Да, сказать, что истины нет, я не могу, в этом Сократ прав. Но прав и Горгий, который учит, что лучше всего признать, что я знаю только то, что я знаю, — не более…

Он застыдился и замолчал. Сократ с доброй улыбкой посмотрел на даровитого юношу: он любил его.

И когда вино было допито, все поднялись ранее обыкновенного по домам: темное беспокойство Дориона нарушало ясность настроения.

— Да хранит тебя Гипнос [25] , сын мой!.. — более, чем всегда, ласково проговорил Сократ Дориону, еще более подобрев от вина. — Да даруют тебе боги сладкий сон…

И едва все ушли по направлению к городу, рассуждая — в головах от вина приятно шумело — о музыке светил, против которой они в настоящий момент решительно ничего не имели, как Дорион встал, собрал в суму все необходимое для пути и, взяв длинный посох с крючком на конце, быстро скрылся в темноте…

25

Бог снов.