Содержательное единство 1994-2000
Шрифт:
В-третьих, я не люблю конспирологию, теорию заговора и все прочие "прибабахи" не потому, что они ненаучные (по мне, лучше ненаучно затронуть важные для страны темы, чем сугубо научно толочь воду в ступе). А потому, что это блеф, упрощение, нужное для того, чтобы сбить с толку. Это "теория элит для бедных". А меня интересует теория элит без дураков. На уровне трудно добываемых данных, отсекаемых мифов, действительной истории групп и семей. Откликнувшаяся на интервью в "Людях" Старовойтова не может не знать, чем занимались Питирим Сорокин и Парето. Но она хочет забывать об этом и каждую попытку рефлексий на элитные проблемы выдавать за конспирологию потому, что
В-четвертых, серьезнейшая научная проблема (и впрямь требующая выхода за классическую теорию элит) связана с тем, что мы все более втягиваемся в воронку новой неклассической реальности. Не желая углубляться в дебри философии, я приведу банальные примеры из сферы собственно военной.
Достаточно долго, фактически до последних десятилетий, существовало классическое военное разделение на операции, роды и виды военной деятельности (морские, сухопутные и т.п.) и средства обеспечения этих операций, этих родов и видов деятельности. Одним из средств обеспечения давно являлись информационно-пропагандистские операции, спецоперации. Так это было, но это уже не так! Ярчайшие доказательства того, что это не так, – победа без войны над СССР и провал в Чечне. И то и другое не может быть верно понято, если не признать, что спецоперации, информационно-идеологические операции и психологические операции превращаются из "операций по обеспечению" тех или иных классических видов военной деятельности в самостоятельный тип войны! Относиться к этому типу войны как к обеспечению, то есть вести себя классически в неклассической ситуации, означает обречь себя на поражение.
Тот пример, который я привел, капля в море неклассической новизны. Основной конфликт, который развертывается в глобальной ситуации второй половины ХХ века, – это конфликт между игрой и историей, между горячими процессами с подключением масс в формате их (всегда более или менее) подлинного участия и элитными комбинациями, в которых ценности, идеалы (все мобилизующее массы) либо исчезают, либо становятся манипулятивным фактором, некоими включаемыми в нужный момент на нужном направлении кнопками массовых автоматизмов, высчитываемых на компьютерах.
Дискредитация 70-ти лет советской истории была не только шоком, позволявшим достичь определенных политических, экономических, военно-стратегических результатов. Это была еще и война с историей вообще. Попытка элит избавиться от исторической ноши и от всяческой ответственности перед народами. Попытка элит организовать глобальное Зазеркалье, вначале опробовав в России технологии и использовав Россию как полигон и "пусковой механизм".
В этих условиях игнорирование "спецфактора", его выведение за скобки обсуждаемой темы столь же научно, как попытка свести квантовую механику к законам Ньютона. Не анализируя спецтематику, мы каждый раз наталкиваемся на собственную неадекватность в понимании типов субъектности в нынешнем глобальном, а значит и российском, процессе.
Крупнейшие транснациональные корпорации начинают относиться к крупным развитым государствам так же, как сами эти государства относятся к развивающимся. Фактически, неоколониализм входит в новую стадию "антропологического манипулирования". Разведки крупных банков и корпораций становятся во всем мире более мощными, чем государственные спецслужбы. Место партий занимают информационные империи. Политика приобретает черты постмодерна. Раскалываются и заново склеиваются крупнейшие этнополитические сообщества.
Начинающая подтверждаться
Отвергающая все это "научность" – трусливая и надменная – становится теперь еще и смешной, банальной, глупой, несовременной. Она превращается в фантом почище любой теории заговоров. Она не нужна никому, кроме корпорации фокусников, предпринимающих неимоверные усилия для того, чтобы навязать обществу гнилой и старомодный товар.
Клубок внешних и внутренних противоречий, развернувшихся в мире на грани 50-60-х годов, создал новый формат отношений между правящей финансовой элитой и разведсообществом. Это формат равенства и паритета. Он закреплен символикой, наградными знаками. Двусмысленная полувключенность СССР во все это в 70-80-е годы породила нынешнюю ситуацию Зазеркалья. Собираемся ли мы понимать эту ситуацию, а значит преодолевать ее, ибо, в-пятых…
В-пятых, речь идет не о клюквенном соке, которым паяц истекает в "Балаганчике" Блока. Мы отвечаем перед людьми. В 1993 году я и мои товарищи сказали, что ничьими советниками мы больше являться не будем. Ибо я лично считаю себя ответственным в 1993 году за то, что слишком долго пытался блюсти неадекватную ситуации дистанцированность от спецаспектного шабаша. Слишком долго я считал, что как общественный деятель, как интеллигент, как человек, занимающийся стратегией государства, имею право не "вычис-лять" каждую минуту, кто из сидящих напротив меня людей и с кем находится в двусмысленных "спецотношениях". Слишком долго я считал, что надо исходить из неких макропараметров процесса, что можно просто объяснять, чем является договор СНВ-2 для национальной безопасности. И, только когда тупиковость такого подхода начала бить в ноздри нестерпимой агентурной вонью, я, сорвавшись, сказал правду своему собеседнику и самому себе.
Когда в двадцатых числах сентября 1993 года один вполне ценимый мною молодой офицер пришел и сказал: "Сергей Ервандович, соберите Вы политиков разной ориентации, поговорите с ними о мире" – я ответил: "Я не хочу разговаривать с агентами, это бессмысленно. Я буду говорить только с их оперативниками". Сказал я это со злости, но, как бывает в таких случаях, "попал случайно в десятку" и выразил суть своего нового понимания. И уже потом беседы с Баранниковым в Белом Доме показали, как убийственно я был прав в этом своем высказывании.
Отсюда вопрос: хотим ли мы и дальше, оставаясь в политике, блюсти "невинность" и классическое "разделение функций"? Если хотим, то должны понять, что такое сохранение себя в политике с таким соблюдением функций неизбежно будет оплачено кровью людей на новом витке очень непростого российского процесса. Надо либо уходить из политики, либо менять отношение к функциям в неклассическом мире. Думаю, что рано или поздно этот выбор придется сделать каждому. И может быть, после того, как он будет сделан, что-нибудь и изменится к лучшему. Сначала на уровне преодоления пустопорожности наших нынешних аналитических штудий, а потом в реальной политике.