Сочинения
Шрифт:
Тут вмешивается Броха и говорит, что никель тоже на улице не валяется. Тогда заступается за своего мужа Тайбл и заявляет, что ее Пиня – такой же компаньон в деле, как и Эля, а компаньон может, кажется, позволить себе израсходовать иной раз никель?
Хорошо, что мама сидит тут же. Она говорит, что если бы се озолотили, она бы и за грехи свои даже не притронулась к этому американскому напитку, который выглядит, как сивуха, и от которого тошнит!
Все смеются и поневоле перестают говорить друг другу колкости.
5
Позднее, в середине лета, когда поспевают арбузы, мы делаем
6
Однако все это такие вещи, которые хороши в свое время. Пройдет лето, кончится сезон – и конец шампанскому и арбузам! Зато сигареты – это товар, не знающий никаких сезонов. Сигареты продаются круглый год, и мы на этом совсем неплохо зарабатываем. Сигареты бывают разные. Есть по сенту за штуку, а есть и дешевле – две штуки за сент. Сигареты – это тоже такой предмет, которым иной раз полакомиться можно, покурить тайком, чтобы никто не видал.
И надо же однажды случиться так, что я утащил сигаретку и мы с моим товарищем Мендлом ее закурили. Я потяну, и он потянет. И все прошло бы благополучно. Но существует на свете Броха. Надо было ей пронюхать, что мы курим сигаретку. Она пошла и доложила Эле. Тогда мой брат задал мне такую сигаретку, что я ее до сих пор помню! Дело было даже не столько в сигаретке, сколько в том, что это случилось в субботу. [192] Сын кантора Пейси курит в субботу – за это убить бы следовало! Тут даже мама добавила, что поделом вору и мука…
С тех пор мы сигарет больше не курим. Я даже запаха их не выношу…
7
Кроме сигарет, у нас имеются еще и газеты для продажи. Еврейские газеты и журналы. Заработки от этого невелики, но зато нашему другу Пине есть что читать. Он не пропускает ни одной газеты. Как уткнется носом, его не оторвать. Тянет его, говорит он, к газетам, словно магнит. Ему и самому очень хочется писать в газетах. Он уже несколько раз был на Ист-бродвее, где газеты печатаются. Что он там делал – неизвестно. Думаю, что он носил туда несколько своих стихотворений. Потому что как только доставляют пачку газет, первым за них хватается наш друг Пиня. Он ищет и рыщет по всем уголкам, даже руки у него дрожат. Потом он срывается с места и бежит на Ист-бродвей. Мой брат Эля спрашивает, какие дела у него на Ист-бродвее? А Пиня отвечает, что он ищет бизнес.
– А разве у нас не бизнес? – спрашивает Эля.
– Вот это, по-твоему, бизнес? – отвечает Пиня. – Целая семья из семи едоков за одним лотком! Тоже мне дело!
– Откуда семь едоков? – спрашивает Эля.
Пиня считает по пальцам: он и Тайбл – двое, Эля и Броха – вот уже четверо, мама – пять, и два малыша – семь.
«Малыши» – это я и мой товарищ Мендл.
8
Маме досадно. Она заступается за меня и за моего товарища. Она говорит, что мы честно зарабатываем свой хлеб. Рано утром, до того как ларек открывается, мы разносим утренние газеты нашим клиентам.
Мама так и говорит, она уже тоже наполовину изъясняется на здешнем языке. Она говорит уже не «кухня», а «кичен», не «курица», а «чикен». Но беда в том, что она путает эти слова и получается у нее:
«Пойду в курицу посолить кухню…»
Все смеются, она тоже смеется.
– Ладно, – говорит она, – как бы ни сказать, – была бы думка хороша…
XVI. ХЭЛЛОУ, ЗЕМЛЯК!
1
Однажды утром я и мой товарищ Мендл обегали со свежими газетами наших клиентов. Вдруг я почувствовал удар в спину и услышал:
– Хэллоу, земляк!
Обернулся, смотрю – это Мотл! Мотл Большой – тот самый, который таскался с нами по белу свету: в Кракове и Львове, в Вене и Антверпене. Если вы помните, этот Мотл научил меня «показывать губернатора» и говорить животом. Он вместе с другими уехал гораздо раньше нас. В то время как мы блуждали по лондонскому Уайтчепелю, он давно уже был в Америке У него уже тогда было занятие, которое он и сейчас не оставил. Он работает в заведении, где чистят платья. Как? Берут, говорит он, например, пару измятых брюк, кладут их в машину между двумя валиками, валики нагреваются, а потом поворачивают колесо и – брюки выглажены!
2
– А вы чем занимаетесь? – спрашивает Мотл Большой.
– Мы, – говорю я, – доставляем газеты нашим клиентам, до того как идем в школу. А когда возвращаемся из школы, мы помогаем в деле. У нас ларек…
– Ого! – говорит Мотл Большой, удивляясь моему английскому языку. – Ты уже совсем неплохо говоришь по-английски. И сколько же зарабатывают в неделю такие бизнесмены, как вы?
– В среднем, – говорю я, – мы можем заработать один доллар в неделю. А иной раз – один с четвертью…
– И это все? – говорит Мотл Большой пренебрежительно. – Я один зарабатываю три доллара в неделю… А как звать этого джентльмена? – говорит Мотл, указывая на моего товарища.
Я отвечаю, что его зовут Мендл. Мотл смеется и говорит, что «Мендл» – это никуда не годится! Что это за имя?
– А как же ему называться? – спрашиваю я.
Мотл задумывается на минутку и потом говорит, что лучше бы моему товарищу называться Мэйк, а не Мендл. Мэйк – это красивее.
– А как же тебя звать? – спрашиваю я.
– Мэкс.
– В таком случае, – говорю я, – я тоже должен называться Мэкс. Ведь меня тоже зовут Мотл…
– Значит, твое имя Мэкс! – говорит он и прощается с нами: – Гуд бай. Мэкс! Гуд бай, Мэйк!
Мы уславливаемся встретиться в ближайшее воскресенье в кинематографе. Обмениваемся адресами и расходимся по своим делам.
3
В воскресенье, после обеда, я и мой товарищ Мэйк, которого недавно называли Мендл, идем в кинотеатр смотреть знаменитого артиста Чарли Чаплина. Мой брат Эля и наш друг Пиня тоже идут с нами. Всю дорогу они говорят о Чарли Чаплине: какой это большой человек, сколько он зарабатывает и о том, что он еврей. Но так как Эля и Пиня никогда столковаться не могут, мой брат спрашивает, чем так знаменит Чарли Чаплин? Пиня отвечает, что тысячу долларов в неделю не платят кому попало…