Собственник
Шрифт:
Один лишь полисмен, прохаживавшийся взад и вперёд, заинтересовался этим человеком, низко надвинувшим шляпу на покрасневшее от холода лицо худое, измученное лицо, которого он то и дело касался рукой. Чтобы смирить тревогу или снова набраться решимости и снова ждать. Но влюблённый (если это действительно был влюблённый), вероятно, привык ко взглядам полисменов или же весь ушёл в свои тревожные мысли, потому что эти взгляды, очевидно, не беспокоили его. Ему знакомы и долгие часы ожидания, и тревога, и туман, и холод; ему не в первый раз, лишь бы она пришла! Глупец! Туманы кончатся только весной; а, кроме них, есть ещё снег
«Поделом ему: надо уметь устраивать свои дела!»
Так думают почтенные Форсайты. Однако, случись этим гораздо более разумным гражданам прислушаться к сердцу влюблённого, который ждёт свидания в тумане и холоде, они бы опять повторили: «Да, бедняга! Плохо ему приходится!»
Сомс взял кэб с опущенными стёклами, и кэбмен медленно повёз его по Слоун-стрит и Бромтон-Род на Монпелье-сквер. Он приехал домой в пять часов.
Жены не было дома. Она ушла четверть часа тому назад. Ушла так поздно, в такой туман! Что это значит?
Он сел в столовой у камина, открыв дверь в холл, и, встревоженный до глубины души, попытался прочесть вечернюю газету. Книга не поможет только газета способна приглушить тревогу, мучившую его. Заурядные события, о которых повествовалось там, подействовали успокаивающе. «Самоубийство актрисы» — «Тяжёлая болезнь государственного деятеля» (опять! Вот везёт несчастному!) — «Бракоразводный процесс офицера» — «Пожар в шахте» — он прочёл все подряд. Эти события помогли ему, как лекарство, прописанное величайшим лекарем — нашей врождённой склонностью.
Около семи часов он услышал, что Ирэн вернулась.
События прошлой ночи уже давно потеряли свою остроту, заглушённые тревогой, которую пробудила в нём эта неизвестно чем вызванная прогулка в такой туман. Но стоило только Ирэн вернуться, как звуки её горьких рыданий снова встали у него в памяти, и он заволновался, думая о предстоящей встрече.
Она была уже на лестнице; воротник короткой шубки серого меха почти закрывал ей лицо, закутанное густой вуалью.
Она не оглянулась, не проговорила ни слова. Даже призрак, даже совсем посторонний человек не прошёл бы мимо в таком молчании.
Билсон пришла накрыть на стол и сказала, что миссис Форсайт не сойдёт к обеду, она приказала подать суп к себе в комнату.
Впервые за всю свою жизнь Сомс не переоделся к столу; вряд ли когда-нибудь ему приходилось обедать в несвежих манжетах, но он не замечал этого, задумавшись над стаканом вина. Он послал Билсон затопить камин в комнате, где были картины, и вскоре поднялся туда сам.
Сомс зажёг газовую лампу и глубоко вздохнул, словно среди этих сокровищ, в несколько рядов стоявших в маленькой комнате лицом к стене, ему удалось наконец найти душевный покой. Он подошёл к самому бесценному своему сокровищу — бесспорный Тернер [63] — и поставил его на мольберт лицом к свету. На Тернера сейчас был хороший спрос, но Сомс все ещё не решался расстаться с ним. Он долго стоял так, вытянув шею, выступавшую над высоким воротничком, повернув своё бледное, чисто выбритое лицо к картине, словно оценивая её; в глазах его появилось тоскливое выражение: должно быть, цена оказалась слишком значительной. Он снял картину с мольберта, чтобы снова
63
Тернер Джозеф (1775–1851) — один из наиболее известных английских художников-маринистов.
Нет, показалось — все то же, что преследовало его утром. Он поставил перед разгоревшимся камином высокий экран и тихо спустился вниз.
«Утро вечера мудрёнее!» — подумал Сомс. Заснуть ему удалось не скоро.
Теперь, чтобы пролить свет на события этого утонувшего в тумане дня, следует заняться Джорджем Форсайтом.
Завзятый остряк и единственный спортсмен в семье Форсайтов провёл утро в родительском доме на Принсез-Гарденс за чтением романа. После недавнего финансового краха своего беспутного сынка Роджер взял с него честное слово, что он образумится, и заставлял сидеть дома.
Около пяти часов Джордж вышел и направился к станции на Саут-Кенсингтон (в такой день все ездят подземкой). Он хотел пообедать и провести вечер за бильярдом в «Красной кружке» — единственном в своём роде заведении, не похожем ни на клуб, ни на отель, ни на фешенебельный ресторан.
Он вышел у Чэринг-Кросса вместо Сент-Джемс-парка, решив пройти на Джермин-стрит по более или менее освещённым улицам.
На платформе внимание его — а кроме солидной, элегантной внешности, Джордж обладал ещё острым глазом и всегда был начеку, подыскивая пищу для своего остроумия, — внимание его привлёк какой-то человек, который выскочил из вагона первого класса и шатающейся походкой направился к выходу.
«Хо-хо, голубчик! — мысленно проговорил Джордж. — Ба, да это „пират“!» — И он повернул своё тучное туловище вслед за Босини. Ничто так не забавляло его, как вид пьяного человека.
Босини, в широкополой шляпе, остановился прямо перед ним, круто повернул и кинулся обратно к вагону, откуда только что выскочил. Но опоздал. Дежурный схватил его за пальто; поезд уже тронулся.
Намётанный глаз Джорджа заметил в окне вагона лицо женщины, одетой в серую меховую шубку. Это была миссис Сомс, и Джордж сразу же заинтересовался.
Теперь он шёл за Босини по пятам — вверх по лестнице, мимо контролёра, на улицу. Однако за это время чувства его несколько изменились: он уже не любопытствовал, не забавлялся, а жалел этого беднягу, по следам которого шёл. «Пират» не был пьян — им, очевидно, владело сильнейшее волнение; он разговаривал сам с собой, но Джордж уловил только одно: «Боже, боже!» Он, должно быть, не сознавал, что делает, куда идёт, озирался, останавливался в нерешительности, вёл себя как помешанный, и Джордж, вначале искавший только случая поразвлечься, решил не спускать с бедняги глаз.
Здорово его пристукнуло, здорово! Джордж ломал себе голову, что же такое говорила миссис Сомс, что же такое она рассказала ему в вагоне. У неё вид тоже был неважный! И Джордж пожалел, что ей приходится ехать совсем одной со своим горем.
Джордж не отставал от Босини ни на шаг; высокий, грузный, он шёл молча, лавируя среди встречных, следуя за ним в тумане по пятам. Это уже не было похоже на забаву. Он сохранял полнейшее хладнокровие, несмотря на то, что был несколько возбуждён, так как вместе с состраданием в нём заговорил инстинкт охотника.