Собрание сочинений. Т. 5
Шрифт:
Из виноградника выполз с киркой старичок Сангинетти, хозяин фермы, лежавшей у холма, маленький, похожий на хитрую ящерицу, человечек. Посмотрел на лежавшую у порога собаку, почмокал плохо выбритой губой и сказал:
— Ваш пес?.. Не ваш? Здесь ни у кого такого нет, — уж я знаю… Не люблю ни кошек, ни собак! Кошки — воровки, собаки кусаются. Вот вы ее накормили, а она вам за это, хи-хи, брюки порвет…
«Вздор какой! — подумал Игорь. — Какая собака обидит человека, который ее напоил, накормил и у своего порога приветил?..»
Псу тоже не понравился сухой, похожий
X. ЦИКАДЫ *
После купанья дядя Вася забирался обыкновенно в дюны и принимал солнечные ванны. Голову закрывал широкой, как лопух, африканской соломенной шляпой. И ложился под можжевельником так, чтоб еще тень ему на голову падала: очень он своей головой дорожил. А все прочее пеклось на средиземном солнце, как каштаны в жаровне… Для того же, чтоб кожа не лопалась, чтобы ожогов и пузырей не было, дядя Вася смазывал себя прованским маслом. И лежал, весь блестящий, будто гигантский желтый перец, который в местечке за почтой продавали. Иногда еще обсыпал себя из ладони мелкой косой струей песка и становился тогда матовым, как наждачная бумага.
Игорю долго лежать надоедало. Песок в волосах, в ушах, на языке. Снизу печет, сверху жарит. И потом все мухи и оводы, которые на дядю Васю не садились, потому что он был смазан маслом, как сумасшедшие приставали к Игорю. Машет он, машет сосновой веткой, пока в плече не заломит. Вскочит, встряхнется, напялит на себя уже просохшие купальные трусики и пойдет к себе, вдоль камышовой гряды на горку цикад слушать.
Состязание там у них, у лесного домика, цикадное. Как раз в полдень, в это время начинается…
Заводила свою музыку, как всегда, сначала одна — на сосне, на которой одну лапу мистраль сломал. Не спеша потрещит-поскрипит, во вкус она еще не вошла… Остановится, опять потрещит и, как опытный пильщик, медленно и ровно начнет тянуть свою нотку: рик-рик, рик-рик… И вот через три сосны откликается другая. У этой звук потоньше, но выдержка не та, — нервничает, сразу дает перебои и торопится, точно у нее времени в обрез. Эка, подумаешь, невидаль время для цикад!
Первая цикада наддает: чуть-чуть быстрее, но так же ровно и крепко. Контрабас прочный, смычок уверенный, выносливость верблюжья, уж она своего не уступит…
Вторая, как вербный черт на резинке, раскручивается все быстрее, входит в азарт, выдаивает свои силы нерасчетливо и неровно… Уж никто бы на такую суматошливую тварь сантима не поставил!
Игорь вперед знает, что будет. Состязание тянется третий день. У каждой цикады своя сосна, свои повадки и свой конец. Первая — ни на миг не собьется, учащает незаметно ритм, пилит все настойчивей и тверже, вторая трещит скачками, быстрей-быстрей-быстрей дергает
А первая торжествует: настойчиво, точно гвозди в соперницу заколачивает, потрещит еще минуту-другую и самоуверенно-твердо поставит последнюю точку: «попробуй-ка, справься со мной!»
Ветра эти воздушные музыканты не любят. Когда над лесными холмами дует порывистый мистраль, когда улетает с камышовой перекладинки полотенце, когда качается во все стороны зеленый рукомойник, когда разлетаются по всему лесу целые странички из Майн Рида, над которыми Игорь сидит под сосной у шаткого стола, тогда смолкают и цикады… Отдыхают, должно быть, в кустах лаванды, в зарослях дрока и можжевельника, куда надоедливому ветру ни за что не продраться.
Но в тихий солнечный день все холмы переполнены сухим треском: басят маленькие контрабасы, скрежещут напильники, пилят невидимые пилы. Не только на соснах — на сухой оливе у дороги — поселился музыкант и на смоковнице у колодца… Пойдет Игорь за водой, а тот и рад, — слушателя себе нашел, — и трещит, трещит до одурения, никакого ему соперника не нужно…
Других развлечений у них нет. Не играть же им в футбол или в теннис, а в кинематографы, насколько известно, цикады никогда не залетают. Не любят.
Игорь понимает… Сам ведь он тоже развлекается, — свистит часто на весь лес и не спрашивает ни у муравьев, ни у ос, ни у цикад, нравится это им или нет. А ведь он чужой мальчик, пришел и поселился на зеленом холме самовольно, — ему ли лесным жителям законы предписывать?
И все же порой невтерпеж. Птиц нет, звонкого пения не слышно. Только юркие сороки по виноградникам рыщут, спелые ягоды ощипывают, да воробьи над дорогою вьются.
Уж не цикады ли распугали певчих птиц? Как тут петь, когда на всех соснах и пробковых дубах от зари до зари трещотки трещат…
И вот, когда мальчик сидит часами и на далеком море в просвете между зелеными вершинами смотрит, а над головой цикадная тварь заведет свою волынку, полный концерт от полдня до заката без антрактов, — хлопнет он в досаде палкой по стволу и крикнет в густую трущобу веток:
— Перестань! Скажи, пожалуйста, Шаляпин какой завелся!.. Дерево спилю, голову тебе отрублю, ноги переломаю!
Цикада протяжно дзыкнет и сконфуженно смолкнет. Есть, значит, совесть даже и у цикад. Через минуту осторожно попробует снова: рип-рип, а Игорь опять палкой по стволу:
— Перестань!
И замолчит надолго, иногда до самого ужина не пикнет.
Вчера и дядя Вася в цикады попал. Не верите? Он и сам долго в себя прийти не мог, так неожиданно это случилось…
У живущей внизу, высохшей, как старая ива, крестьянки достал он топор, — свой затерялся. Топор был вроде хозяйки: щербатый, ржавый, колченогое топорище; но другого не было, а дяде Васе надо было сколотить под сосной скамью, потому что он не туркестанский пастух, который на земле сидит и собственную голую пятку при луне рассматривает…