Собрание сочинений. Т. 5
Шрифт:
Поймал под камнем маленького осьминога. Посадил его к крабам, но они страшно перепугались, забрались в угол и трясутся. Они очень нервные. Я советовался с почтальоном, как мне осьминога переслать. Он сказал, что по почтовым правилам нельзя. Очень жалко. А то бы ты его купала в воде с синькой, и я бы тебе прислал еще морской соли, чтобы совсем было как море.
Наш летний шалаш растрепал ветер, в кроличьем домике оторвалась доска и кролики от сквозняка чихают днем и ночью; пещеру у моря занесло водорослями; на мимозе сломался главный сучок и выступило много клея, некому его собирать. Видишь, сколько у нас летом будет работы.
Пойди в парижский
У нас роют новый колодец. Когда раздается взрыв динамитного патрона, утки подымают такой галдеж, собаки такой визг, а я такой писк, что тетя Клавдия стрелой вылетает из кухни и кричит: «Тьфу!» И все мы хохочем.
Твой друг Митя
Пишу тебе на «carte postale» [14] , потому что у меня пульс и температура, и мама не позволяет много писать. Растирали меня теплым уксусом и поставили на всякий случай горчичник (щиплет!). Папа меня дразнит, что я теперь селедка с горчицей и уксусом. Очень щиплет, адрес мама надпишет, извини. Не позволяй твоему щенку бегать по морскому песку, а то он тоже простудится.
Нина
14
Открытка (фр.).
Мама твоя писала бабушке, что ты расхворалась, что у тебя грипп, что в Париже, чуть нос на улицу высунешь, сейчас же и грипп. Я придумал такой приборчик на меху против гриппа, чтобы на нос надевать. Вроде муфточки. Для мальчиков желтый, для девочек розовый… И еще твоя мама пишет, что ты поправляешься, но только прозрачная стала, как воск. Поздравляю. Пожалуйста, не утомляйся, не пиши диктовок и сочинений. Ведь не все же девочки должны быть сочинительницами. И дядя говорит, что если женщина неправильно пишет, то ей Бог простит. Вот видишь. А теперь тебе пишет бабушка. У нас с ней был разговор, и ты будешь до потолка прыгать.
Твой Митя
Нинуся, милая девочка! Тебе, дружок, непременно поправиться нужно. И, конечно, мама твоя согласится тебя недельки на три к нам отпустить — погостить. Уроки подгонишь, ты ведь у нас умница. На днях сосед наш в Париж по делам приедет и тебя с собой захватит. Обратно сама тебя доставлю румяную и веселенькую, — я тоже в Париж через месяц собираюсь.
Митя вертится на стуле и клянется, что пока ты будешь у нас гостить, он ни одной отчаянной шалости не выкинет. А то вчера козе на хвост бантик хотел повязать, она ногой брыкнула, чуть ему глаз не вышибла. Уж ты его остепени, пожалуйста.
Целую. Бабушка
Дарья Петровна, золотая бабушка! Я так счастлива, что даже аппетит появился, и рыбий жир беспрекословно выпила, и глаза блестят, и в ушах средиземные сосны качаются…
Нина
<1927>
ТРОТУАРНЫЙ КЛУБ *
Мальчик с завязанными ушами выволакивает из подъезда симпатичное облезлое чудовище. Когда-то это чудовище было лошадью — с гривой, хвостом, ушами и крепко прибитым к спине седлом. Бегать лошадь больше не может, колеса отвалились, а на четырех обрубках, еле держащихся на подставке, никуда не побежишь. Отмахиваться от мух тоже не может: нечем.
Но мальчику все равно. Ушные дырки на лошадиной голове он обвязал пестрым платком, живот оклеил золотыми сигарными этикетками и, чтоб лошади не было скучно, время от времени заставляет ее гореть.
Лошадь стоит под платаном на сквозной чугунной решетке и покорно ждет. Она уже горела восемнадцать раз, и это совсем не страшно. Мальчик берет в рот обкусанный роговой свисток и заливисто свистит. Три коротких свистка, один протяжный… Пожар! Четыре коротких, два протяжных… Пламя разгорается! Скаковая конюшня охвачена огнем! Еще минута — и будет поздно…
Но из всех соседних подъездов, визжа и подпрыгивая, мчатся пожарные обозы. Под каждой пожарной девочкой, под каждым пожарным мальчиком — двухколесная дощечка с прямой палкой-рулем. Правые подметки отпихиваются от тротуара, шаркают по асфальту и все быстрее мелькают в воздухе, словно копыта испуганных пони. Левые подметки крепко притиснуты к дощечкам. Глаза горят, волосы взвиваются, гудки, звонки и свистки заливаются. Собаки и прохожие отскакивают в стороны и жмутся к серым стенам…
Щенок волчьей породы срывается с места, лентой распластывается в воздухе, обгоняет на всем скаку все пожарные обозы и торжествующе лает: «Гав-гав! Два колеса и две детских ноги ничего не стоят перед четырьмя собачьими лапами! Гав! Могу еще раз доказать, если вам угодно…» Негр-денщик идет с цепочкой за удравшим от него щенком, любуется на детскую пожарную забаву и улыбается, как сальная черная сковородка, на которой поджариваются две дюжины белых бобов-зубов.
Дети со всех сторон окружают кольцом платан. Соскакивают со своих колесниц и, шипя, направляют на бесхвостую лошадь потоки воображаемой воды. Лошадь покорно ждет. Сегодня она горит в девятнадцатый раз и, хотя она не застрахована, ничуть-ничуть не волнуется.
Мальчик с завязанными ушами свистит в роговой свисток: пик-пик! Скаковая конюшня спасена. Он, отдуваясь, уносит лошадь в подъезд, а за ним вприпрыжку (иначе она ходить не умеет) скачет консьержкина дочка и из зеленого пульверизатора на всякий случай опрыскивает лошадиные бока и живот. Бывают ведь случаи: от незаметной искры под лошадиной подмышкой пламя вдруг вспыхнет — и опять пожар!..