Соборяне
Шрифт:
Воин Васильевич взлез на него верхом, обхватился руками за шею и поехал на нем в воду. Ротмистр обыкновенно таким образом выезжал на Комаре в воду, потому что не мог идти босою ногой по мелкой щебенке, но чуть вода начинала доставать Комарю под мышки, Комарь останавливался и докладывал, что камней уж нет и что он чувствует под ногами песок. Тогда Воин Васильевич слезал с его плеч и ложился на пузыри. Так было и нынче: сухой градоначальник лег, Комарь толкнул его в пятки, и они оба поплыли к камню и оба на него взобрались. Небольшой камень этот, возвышающийся над водой ровною и круглою площадью фута
– Лебеди кричали – это к чьему-то прилету, – заметил Комарь, продолжая усердно намыливать баринову голову.
– Нет, это просто к хорошему дню, – ответил Пизонский.
– Да и кому к нам прилететь? – вмешался лекарь, – живем как кикиморы, целый век ничего нового.
– А на что нам новое? – ответил Пизонский. – Все у нас есть; погода прекрасная, сидим мы здесь на камушке, никто нас не осуждает; наги мы, и никто нас не испугает. А приедет новый человек, все это ему покажется не так, и пойдет он разбирать…
– Пойдет разбирать, зачем они голые сидят? – фамильярно перебил Комарь.
– Спросит: зачем это держат такого начальника, которого баба моет? – подсказал лекарь.
– А ведь и правда! – воскликнул, тревожно поворотясь на месте, ротмистр.
Комарь подул себе в усы, улыбнулся и тихо проговорил:
– Скажет: зачем это исправник на Комаре верхом ездит?
– Молчи, Комарище!
– Полюбопытствуют, полюбопытствуют и об этом, – снова отозвался кроткий Пизонский, и вслед за тем вздохнул и добавил: – А теперь без новостей мы вот сидим как в раю; сами мы наги, а видим красу: видим лес, видим горы, видим храмы, воды, зелень; вон там выводки утиные под бережком попискивают; вон рыбья мелкота целою стаей играет. Сила господня!
Звук двух последних слов, которые громче других произнес Пизонский, сначала раскатился по реке, потом еще раз перекинулся на взгорье и, наконец, несколько гулче отозвался на Заречье. Услыхав эти переливы, Пизонский поднял над своею лысою головой устремленный вверх указательный палец и сказал:
– Трижды сила господня тебе отвечает: чего еще лучше, как жить в такой тишине и в ней все и окончить.
– Правда, истинная правда, – отвечал, вздохнув, ротмистр. – Вот мы с лекарем маленькую новость сделали: дали Варнаве мертвого человека сварить, а и то сколько пошло из этого вздора! Кстати, дьякон: ты, брат, не забудь, что ты обещал отобрать у Варнавки эти кости!
– Что мне забывать; я не аристократ, чтобы на меня орать сто крат; я что обещал, то и сделал.
– Как, сделал? Неужто и сделал?
– А разумеется, сделал.
– Дьякон, ты это врешь, голубчик.
Ахилла промолчал.
– Что ж ты молчишь? Расскажи же, как ты это отобрал у него эти кости? А? Да что ты, какого черта нынче солидничаешь?
– А отчего же мне и не солидничать, когда мне талия моя на то позволяет? – отозвался не без
– И что же дальше, Ахиллушка? Что, милый, дальше, что?
– Да вот тут бестолковщина вышла.
– Говори же скорей, говори!
– А что говорить, когда я сам не знаю, кто у меня их, эти кости, назад украл.
Порохонцев подпрыгнул и вскричал:
– Как, опять украдены?
– То есть как тебе сказать украдены? Я не знаю, украдены они или нет, а только я их принес домой и все как надо высыпал на дворе в тележку, чтобы схоронить, а теперь утром глянул: их опять нет, и всего вот этот один хвостик остался.
Лекарь захохотал.
– Чего ты смеешься? – проговорил слегка сердившийся на него дьякон.
– Хвостик у тебя остался?
Ахилла рассердился.
– Разумеется, хвостик, – отвечал он, – а то это что же такое?
Дьякон отвязал от скребницы привязанную веревочкой щиколоточную человеческую косточку и, сунув ее лекарю, сухо добавил: «На, разглядывай, если тебе не верится».
– Да разве у людей бывают хвостики?
– А то разве не бывают?
– Значит, и ты с хвостом?
– Я? – переспросил Ахилла.
– Да, ты.
Лекарь опять расхохотался, а дьякон побледнел и сказал:
– Послушай, отец лекарь, ты шути, шути, только пропорцию знай: ты помни, что я духовная особа!
– Ну да ладно! Ты скажи хоть, где у тебя астрбгелюс?
Незнакомое слово «астрбгелюс» произвело на дьякона необычайное впечатление: ему почудилось что-то чрезвычайно обидное в этом латинском названии щиколотки, и он, покачав на лекаря укоризненно головой, глубоко вздохнул и медленно произнес:
– Ну, никогда я не ожидал, чтобы ты был такой подлец!
– Я подлец?
– А разумеется, после того как ты смел меня, духовное лицо, такую глупость спросить, – ты больше ничего как подлец. А ты послушай: я тебе давеча спустил, когда ты пошутил про хвостик, но уж этого ты бойся.
– Ужасно!
– Нет, не ужасно, а ты в самом деле бойся, потому что мне уж это ваше нынешнее вольномыслие надоело и я еще вчера отцу Савелью сказал, что он не умеет, а что если я возьмусь, так и всю эту вольнодумную гадость, которая у нас завелась, сразу выдушу.
– Да разве astragelus сказать – это вольнодумство?
– Цыть! – крикнул дьякон.
– Вот дурак, – произнес, пожав плечами, лекарь.
– Цыть! – загремел Ахилла, подняв свой кулак и засверкав грозно глазами.
– Тьфу, осел; с ним нельзя говорить!
– А, а, я осел; со мной нельзя говорить! Ну, брат, так я же вам не Савелий; пойдем в омут?
И с этими словами дьякон, перемахнув в левую руку чембур своего коня, правою обхватил лекаря поперек его тела и бросился с ним в воду. Они погрузились, выплыли и опять погрузились. Хотя по действиям дьякона можно было заключить, что он отнюдь не хотел утопить врача, а только подвергал пытке окунаньем и, барахтаясь с ним, держал полегоньку к берегу; но три человека, оставшиеся на камне, и стоявшая на противоположном берегу Фелисата, слыша отчаянные крики лекаря, пришли в такой неописанный ужас, что подняли крик, который не мог не произвесть повсеместной тревоги.