Соборы пустоты
Шрифт:
«Поднимайся! Поднимайся немедленно!»
Она сглотнула, сделала глубокий вдох и с трудом встала на ноги. Сердце бешено стучало, грудь пылала, она дышала прерывисто, все мышцы болели, и все же она снова бросилась бегом. Поначалу неуклюже, но, снова услышав мотор, ощутила прилив сил. Каролина неслась прямо на шум, который сулил ей и надежду и гибель, молотя руками по воздуху, словно спортсменка, мчащаяся наперегонки со временем.
И тут среди ветвей мелькнул кузов цвета хаки. Джип. Она чуть замедлила бег и увидела в нескольких шагах от себя тропинку, проходившую через джунгли. По этому пути, очевидно,
Она преодолела последние метры, перепрыгнула через пень и, раскинув руки, выскочила на дорогу. Джип был уже так близко, что едва не сбил ее. Колеса замерли и с грохотом заскользили по камням. Зад занесло вбок, и машина съехала с дороги, подняв облако пыли.
Каролина при виде надвигавшейся на нее махины в ужасе зажмурилась. Но тут все смолкло. Она открыла глаза.
Джип застыл в каких-то двух шагах от нее.
Это оказался старый военный внедорожник с помятым и заляпанным грязью кузовом. Сквозь затемненные стекла ничего не разглядеть.
Каролина стиснула зубы и стала ждать. Кровь стучала в висках, пот струился по лбу, шее и груди.
Вдруг пассажирская дверца открылась.
Часть третья
Рубедо
76
Настало время поведать тебе, читатель, о том, что я открыл благодаря тетрадям Виллара. И тогда ты наконец узнаешь истинную правду о моей так называемой славе.
Открыв заброшенный колодец при церкви Святого Юлиана Бедняка, я не сразу решился в него спуститься. Более благоразумным и осторожным, наверное, было бы попросить одного из подмастерьев пойти туда со мной. Но что-то говорило мне, что в этот путь я должен отправиться один.
После долгих колебаний я наконец решился спуститься в колодец. Догадываясь, что это будет нелегко, я тщательно подготовился к спуску, захватив с собой все необходимое, о чем впоследствии нисколько не пожалел.
Зная наверняка, что Пернелла будет всеми силами меня отговаривать, я утаил от нее свой замысел, и это ничуть не облегчило мою задачу. Мне потребовалась вся моя хитрость и скрытность, чтобы обо всем позаботиться и притом скрыть все приготовления от моей нежной супруги.
То был вечер 21 июня 1358 года, тогда выдалось самое жаркое лето из всех, какие мне довелось пережить на своем веку. Я ждал допоздна, дабы никого не встретить возле церквушки на темной улице Гарланд.
Признаюсь вам, то, что я вот так, без позволения, проник среди ночи в это святое место, повергло меня в трепет. Я старался успокоить себя мыслью, что пришел сюда не затем, чтобы что-то похитить, и, в сущности, не питаю никакого намерения, способного навлечь на меня гнев Божий. Но было ли двигавшее мною любопытство чувством более достойным? По крайней мере, оно оказалось достаточно сильным, чтобы придать мне невероятной отваги, и вскоре с бьющимся сердцем я очутился уже внутри церковной ограды.
Во дворе никого не было, но мерцающий свет догоравших
При помощи многих инструментов мне удалось поднять закрывавшую колодец решетку, а чтобы спуститься вниз, я крепко привязал веревку к одной из опор. Чтобы лучше видеть и прикинуть глубину колодца, я бросил на дно факел. Спуск оказался куда опаснее, чем я предполагал, но в конце концов я коснулся ногами дна, не поранившись. И тогда-то я и открыл нечто невероятное.
В глубине колодца при церкви Святого Юлиана Бедняка, вдали от глаз прихожан, прорытый в одной из стен, уходил в глубь земли темный узкий коридор. Ошеломленный, я только что обнаружил забытую дверь, о которой говорит Виллар. Тайный проход!
Потрясенный этим удивительным открытием, я не сразу решился ступить в подземелье. Есть что-то устрашающее в том, чтобы спускаться в чрево земли, да и предостережение Виллара все еще звучало у меня в голове: «Есть двери, которые лучше никогда не открывать». Но для меня это была возможность познать невидимое, проникнуть в непостижимое. Мне, парижскому общественному писарю, обреченному на забвение, наконец представился случай заглянуть за завесу, постичь неведомое, объять необычайное. Как я мог отступить?
Собравшись с духом, я зажег новый факел и, согнувшись, пустился в путь. Склонив голову, я осторожно проскользнул в проход, выставив факел перед собой, как оружие. Пламя слабо освещало дорогу, но, во всяком случае, достаточно, чтобы я видел, куда ставлю ногу. Я пробирался между грубыми стенами из неотесанного камня, стараясь не оскользнуться на земляном полу, усеянном лужами.
Продвигался я медленно, напрягая зрение и слух. Дорога становилась все круче, а проход — все уже. Не знаю, был ли тому причиной спертый воздух или охвативший меня страх, но мне с трудом удавалось дышать ровно. Да и температура постоянно снижалась.
Спустя какое-то время я осознал, что утратил представление о расстоянии и времени. Как давно я погружаюсь в чрево Парижа? От колючего холода у меня онемели пальцы и затылок. Голова начинала кружиться. А этот коридор вел все ниже и ниже.
Вдруг пламя факела заколебалось. Я тут же остановился, вынул из мешка еще один факел — еловое древко, обернутое фитилями из воска, и зажег его дрожащими пальцами. Подземелье вокруг меня осветилось. И я продолжил путь, решив двигаться, чтобы бороться с холодом.
Не знаю, как долго еще я шел по этой бесконечной галерее. Дышать становилось все труднее, и постепенно я почувствовал, как меня охватывает тревога. Мужество уже изменяло мне. Не раз я был готов повернуть обратно, но жажда познания все пересилила. Тайна, которую сто лет тому назад сокрыл в своих тетрадях Виллар из Онкура, наверняка стоила того, чтобы превзойти самого себя. Этот долгий путь в недрах земли представлял собой испытание, ритуальный переход. Я должен был преодолеть стихии и самого себя. И я упрямо боролся со страхом. С пустотой.