Собор
Шрифт:
– Я до сих пор не знаю, можем ли мы полностью доверять ему, – прервал тишину Флинн.
– Ради Бога, Брайен! Он же священник! Ты должен быть благодарен ему за то, что он оказался таким.
– Он оказался здесь неспроста. Во всем этом есть нечто странное… В любом случае, мы еще не на свободе.
– Да, я знаю.
– Если что-нибудь случится и у меня не будет времени попрощаться…
– У тебя было достаточно времени за все эти годы, чтобы сказать, что ты чувствуешь. Время – это не проблема… Хочешь еще чаю?
– Да, пожалуйста.
На некоторое время в комнате воцарилась тишина,
Флинн первым поставил чашку.
– Твоя сестра…
Морин нервно мотнула головой:
– Шейла не нуждается в нашей помощи.
– Может быть, и нет, но если ты ошибаешься…
– Я не хочу, чтобы убили кого-нибудь еще…
– Есть разные дороги… – Флинн ненадолго замолчал, подбирая нужные слова, а затем продолжил: – Разные дороги… Но ключи к тюремным воротам Ольстера лежат в Америке…
Через месяц, когда весна уже вступила в свои права, и спустя три недели с тех пор, как Морин Мелон уехала в Дублин, Брайен Флинн отправился на такси в Уайтхорнское аббатство, чтобы поблагодарить отца Доннелли и попросить его о возможной помощи в будущем.
Ворота аббатства оказались запертыми. Флинн долго стучал в надежде, что кто-нибудь услышит, но все было тщетно. Проезжавший мимо в двуколке местный фермер объяснил, что за аббатством присматривают местные жители, нанятые епископом. А постоянно в нем много лет уже никто не живет…
Книга вторая
Нью-Йорк
Англичане, шотландцы, евреи – все всегда жили в Ирландии припеваючи. Ирландцы же – никогда. Даже ирландскому патриоту, чтобы к его словам прислушались, приходится уезжать на чужбину.
Глава 5
Брайен Флинн, облаченный в черную сутану с белым воротником католического священника паствы Папы Римского, стоял неподалеку от южного входа в собор святого Патрика. В руках он держал пакетик, завернутый в белую оберточную бумагу, расписанную растительным орнаментом. В нескольких шагах от него мерзли в холоде туманного серого утра три пожилые женщины и двое мужчин.
Одна из двух створок огромных дверей распахнулась – появился церковный сторож и кивком пригласил ожидавших войти. Кучка людей медленно поднялась по ступенькам и вошла в собор. Флинн последовал за ними.
Войдя, он встал на колени перед престолом. Мраморная стена и алтарь были празднично украшены, и он разглядывал убранство.
Прошло четыре года, как он покинул Уайтхорнское аббатство. Четыре долгих года минуло с тех пор, как он видел ее. Сегодня он сможет увидеть ее снова. В последний раз.
Поднявшись с колен, Флинн прошел в переднюю часть собора; его рука скользнула в карман черной сутаны и нащупала холодную сталь автоматического пистолета.
Отец Тимоти Мёрфи вышел из своей комнаты в доме настоятеля собора и направился к подземному переходу между домом и собором. Он подошел к большой панельной двери в конце коридора и открыл ее. Войдя в темную комнату, повернул висящий на стене выключатель – мягкий свет разлился под мраморным сводом ризницы.
Пройдя в часовню, расположенную
Поднявшись с колен, священник снова прошел через ризницу, поднялся по мраморным ступеням и направился к полуоткрытым медным воротам под белой мраморной аркой. Прикрыв за собой ворота, он продолжил путь.
Первую остановку он сделал на площадке, чтобы заглянуть в склеп, закрытый на тяжелый засов, где находились останки усопших архиепископов Нью-Йорка. Мягкий желтоватый свет, разлитый по всей гробнице, создавал атмосферу полнейшей отрешенности от земной жизни.
Над площадкой лестница разветвлялась, и отец Мёрфи пошел налево. Обогнув алтарь, он направился к массивной кафедре, возвышающейся над церковными скамьями. Поднявшись по крутым, дугой изгибающимся каменным ступеням, священник оказался под высоким резным бронзовым навесом.
Перед его взором предстало огромное внутреннее помещение собора, занимающего целый городской квартал. Крошечные светлые блики, отраженные от цветной мозаики огромных окон храма, пронзенных ранним утренним светом, странным образом преобразили картины сцен из Священного писания, превратив их в нечто иное – абсолютно отличное от того, что желали изобразить создававшие их мастера. Освобожденные от темной оболочки головы и тела святых приобрели фантастические ярко-голубые и огненно-красные оттенки, придав им черты скорее дьявольские, чем божественные.
Отец Мёрфи отвернулся от мозаичного витража и посмотрел вниз, на церковный зал. В разных концах там находились человек двенадцать – каждый был наедине только со своим Богом. Священник перевел взгляд на хоры, расположенные напротив. Большой орган возвышался подобно миниатюрному собору: тысячи его тонких, как остроконечные шпили церковных башен, медных труб в рассеянном матовом свете, льющемся из массивного оконного арочного проема, казалось, парили в воздухе.
Достав из кармана напечатанные на машинке листы с текстом проповеди, отец Мёрфи положил их на открытые страницы требника и поправил микрофон. Приведя все в порядок, он посмотрел на часы: было шесть сорок утра. До начала мессы оставалось еще двадцать минут.
Еще раз окинув взглядом церковный зал, отец Мёрфи заметил высокого священника, стоящего позади иконы святой Брижитт. Он не встречал ранее этого человека, но в день святого Патрика в храм приходит много священнослужителей, желающих получше рассмотреть достопримечательности собора. «Неотесанный мужлан», – подумал отец Мёрфи об этом с виду застенчивом молодом человеке, хотя и сам в молодости был сельским приходским священником. Пожалуй, он подумал так не только потому, что движения молодого священника были угловатыми – его показная уверенность казалась несколько неестественной, в нем чувствовалась какая-то нервозность. Страха он не внушал, но осматривал окружавшее его пространство так строго, словно собирался купить это место и был недоволен некоторыми деталями обстановки.