Соблазн
Шрифт:
Серебряное звяканье обеденного колокольчика направило собравшихся гостей в трапезную, где был накрыт стол на шестьдесят персон, со сверкающей белизной скатертью, тяжелым, старинным русским серебром и тонким французским фарфором.
Когда гости заняли свои места, Главный представил Хэла.
– Сенатор Гарретсон самый желанный гость для нас, – сказал он, – и не только из-за своих взглядов на проблемы войны и мира, но и благодаря красавице жене.
Поднявшись с места, Хэл поклоном ответил на раздавшиеся аплодисменты и смех настолько непринужденно,
– Вы напомнили мне о нашем покойном президенте, Джоне Ф. Кеннеди, у которого тоже была красивая и умная жена – и который был достаточно мудрым, чтобы поделиться ее совершенством с миром. Я представляю вам Энн Гарретсон, которая сегодня будет говорить от имени нас обоих.
Энн поднялась со стула, чувствуя, будто стоит одна на проволоке высоко под куполом цирка, где любой неверный шаг обернется для нее гибелью. Она прокашлялась и начала говорить по-русски.
– Больше половины столетия прошло с тех пор, как маленькая радикальная партия сбросила царский режим и создала первое в мире социалистическое государство. – Она сделала паузу и бросила взгляд на лицо Хэла. Он ободряюще кивнул. Когда она пыталась показать ему наброски своей речи, он не захотел их смотреть, сказав, что в этот вечер ему хочется действовать спонтанно – и подтвердив, что у него никогда не возникало никаких сомнений, что она всегда действует правильно.
– И вот уже больше полувека мы ревниво сравниваем ваш образ жизни и наш, – продолжила она, – и все-таки мы здесь, все-таки пытаемся искать возможности для сосуществования. Да и кто мы такие, чтобы судить вас? Американцы одновременно и лучше всех, и хуже всех понимают Советский Союз. Лучше потому, что мы разделяем с вами мировое лидерство по технологии и ресурсам. Хуже потому, что наша история не дает нам достаточной почвы для понимания вас. Да еще сравнения часто грешат предвзятостью – пытаются сравнить лучшее, что есть у нас, с худшим, что есть у вас.
Ее слова прервал взрыв аплодисментов, но Энн продолжала, боясь забыть слова, которые она столько раз репетировала.
– Однако наши две великие нации разделяют веру в прогресс, – сказала она, – уверенные в том, что судьба рода человеческого – нет, наша обязанность – двигаться от худшего к лучшему. Так давайте же соединимся вместе, чтобы выполнять эту обязанность. Насколько более успешно мы могли бы действовать, если бы выполняли ее не просто как соседи по объединенным нациям, не просто как партнеры на этой планете, но и как добрые друзья.
Она поклонилась и села, и ее трясло так сильно, что казалось, ее тело вот-вот распадется на кусочки. Словно издалека она слышала звуки одобрения, хлопки, которые неохотно затихали, когда она просто кивнула, не поднимаясь с места, чтобы поблагодарить присутствующих за аплодисменты. Все хорошо, повторяла она себе, все хорошо. Но дрожь не прекращалась.
– Чудесная речь, – сказала жена Главного, положив свою руку на ладонь Энн. Затем, вне всяких сомнений почувствовав дрожь Энн, сочувственно добавила: – Вы, должно
Энн быстро возразила, но русская женщина не согласилась с ней:
– Когда я посетила вашу страну в прошлом году, я выдохлась на второй же день. Я заявила мужу, что мне необходим отдых, и он со мной согласился.
Энн почувствовала укол зависти. А потом открыто зевнула. После этого услышала собственный смешок.
– Разница во времени, – поторопилась объяснить она. – Наползает прямо вот так. – В подкрепление своих слов она слегка стукнула по столу, и тут, к ее ужасу, хрустальный бокал для воды опрокинулся.
Лакей в военной форме мгновенно извлек льняное полотенце и начал промокать лужу. Хоть она и знала, что ей нужно молчать, Энн услышала собственный лепет извинений.
Жена Главного слегка коснулась руки Энн. Жест должен был означать утешение, но по другую сторону стола Энн видела озабоченность на лице Хэла. И она снова задрожала. О, Господи, скорей закончился бы этот прием, вновь и вновь молилась она.
Запах еды казался невыносимо сильным, однако Энн заставляла себя двигать ее по тарелке, делая вид, что ест, хотя даже сама мысль о пище наполняла ее тошнотой. К тому времени, когда подали кофе, она почувствовала, что не выдержит больше ни минуты.
– Пожалуйста, простите меня, – сказала она хозяйке. – Мне необходимо найти туалетную комнату. – И она поднялась со своего места.
Жена Главного поднялась вместе с ней:
– Позвольте мне показать вам дорогу.
Энн заколебалась. Ей необходимо было остаться одной, но какой предлог она могла найти? Не пытаясь протестовать, она поплелась за русской женщиной, которая привела ее в просторный будуар, выдержанный в розовых и золотых тонах. В нем было полдюжины раковин из мрамора с золотыми кранами в форме лебединых голов, несколько кабинок, закрывавшихся отделанными золотыми листьями дверцами, а перед огромным зеркалом выстроился ряд стульев, обтянутых розовым шелком.
– Дорогая моя, – сказала жена Главного, когда Энн рухнула на один из стульев. – Может, я принесу вам стакан воды? Вы так побледнели. Или немного шнапса?..
Увидев шанс остаться на минуту одной, Энн сказала:
– Да, я бы выпила немного воды, – а затем торопливо добавила: – Я чувствую себя вообще-то хорошо. Если я кажусь бледной, то это, вероятно, оттого, что мне нужно поправить свою косметику.
Жена Главного неопределенно посмотрела на нее, прежде чем отправиться в альков за водой.
Энн передвинулась на другой стул, возле дальнего угла зеркала, и вытащила из сумочки компакт-пудру, помаду и расческу. Она положила их перед собой на мраморный выступ, затем глянула через плечо, чтобы убедиться, что ее хозяйка еще не возвращается. И тогда ее рука метнулась назад в сумочку и схватила флакончик с пилюлями. Дрожащими пальцами она стала отвинчивать пробку. Казалось, это заняло у нее целую вечность. Внезапно пробка вылетела, и пилюли рассыпались по мрамору. Энн торопливо принялась их собирать.