Собиратель древностей
Шрифт:
— Да, мистер Краснофф…
Я приближаюсь к его шикарной машине и замираю в двух шагах. Вижу только край дорогой, мягкой шляпы, манжеты с бриллиантовыми запонками и начищенные копыта с титановыми подковами, инкрустированные золотом. Обычно такие люди издают лошадиные звуки: 'Цок-цок-цок!..'
Все знают, что Виктор Краснофф сделал состояние на коллекционировании. Лучшие образцы искусства уплывают за океан, в Европу. Неужели он специально приехал, чтобы узнать, как прошло судебное заседание? Это большая честь.
— У
— Да, сэр, — отвечаю я и сдергиваю с головы кепку.
— Будешь работаешь на меня, — говорит Краснофф, небрежно кидая медали на сидение позади себя. — Гимона Джофер мой должник.
— Я все понял. Он обещал мне десять кусков, — отвечаю я еще до того, как имя Гимона Джофера растаяло в воздухе.
— Десять… мх… это много…
— Сэр… — говорю я как можно жалостливее. — У меня тяжелая старость. Я тоже хочу по утрам пить виски. — и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь. Черт возьми! Я улыбаюсь и еще раз улыбаюсь!
Виктор Краснофф молчит целую минуту, изучая мое лицо. У него модно подстриженные усики, а бритые виски делают его моложавым. К тому же в левом клыке у него вставлен огромный бриллиант каратов на десять. Потом Виктор Краснофф говорит:
— …Но я подумаю…
— Можно, мне оставить мою долю? — проникновенно спрашиваю я и, заглядывая в приоткрытую дверь, кланяюсь ниже самого низкого плинтуса.
— Смотри, — назидательно говорит он, — не обманывая меня! Поехали!
Машина срывается с места и уносится в сторону Мансиона. Такие машины баснословно дороги, потому что их собирают в Европе. Ручная сборка. Индивидуальный заказ. Наличный расчет. За наши кровные, разумеется.
Люси спрашивает:
— Что теперь будем делать? — голос у нее пустой и равнодушный.
— Не знаю… — я пожимаю плечами. — Пойдем ко мне…
Мне кажется, Люси завораживают деньги, и я знаю, что она отправится теперь хоть на край света.
Ее испортили два последних года, в течение которых я ее почти не видел. Иногда она мелькала в шумных компаниях. Я стеснялся подходить. Теперь молодость не для меня. Откровенно говоря, я не понимаю Люси, но все еще люблю ее, и моя любовь — как тот мостик, который дает мне право вернуться в прошлое.
Малец как ни в чем ни бывало улыбается, собираясь улизнуть.
— Сынок, — говорю я. — Теперь мы просто обязаны раздобыть денег. Понимаешь меня?
— Мистер Краснофф большой человек в нашем городе, — говорил Сэм совершенно взрослым языком.
— Мистеру Красноффу ты не нужен, ему нужны медали. Завтра мы прокрутим дело? А?
В тот вечер я напился. Впервые за много лет. А когда проснулся, ее уже не было. Остался только едва уловимый запах тела. Корейский мускус. Никто из женщин не пахнет так, как Люси.
Я опускаю ноги на холодный пол и вслушиваюсь в звуки квартиры. Вот на этаж выше этаже передвинули стул, вот сосед справа повернул кран и полилась вода, а в тамбуре щелкнули выключателем.
— А где Люси? — спрашиваю я на всякий случай.
— Люси сказала, что ее не интересуют медали, и вообще…
— Что вообще?..
Я знаю, что она сделала. Оставила пятьдесят рублей и записку. Она всегда оставляла записки. Должна быть записка. Я это точно знаю. Но никакой записки нет и в помине, кроме голой лампочки под темным потолком и голой, истерзанной души, которой даже водка не помогает.
— Садись, старик, — понимающе говорит Сэм. — Надо подкрепиться.
Он жалеет меня. Наверное, я очень плохо выгляжу. Желудок после вчерашнего не принимает ничего, кроме надежд. Я ковыряюсь вилкой в яичнице, а в голове гулко, как в колоколе. Одному Сэму все нипочем. Он доедает свою порцию и быстро выпивает жидкий чай.
— Подожди… — прошу я, — не убегай… сходим за твоими медалями… А?..
Но Сэм срывается и кричит:
— Так быстро это не делается!
— А что делается? — спрашиваю я с надеждой.
Но ответа нет. Дверь хлопает. Слышны его быстрые шаги. Я плетусь следом. Лестница почти вертикальна. Кружится голова. Мне тошно. Жизнь кончена. Пора умирать.
Однако Сэм почему-то стоит у соседнего подъезда и с кем-то разговаривает. Наверное, с кем-то из приятелей. Затевает новую операцию. У меня хватит сил и аргументов заставить его принести парочку медалей. Еще не все пропало. Еще можно все исправить. В этот момент я замечаю Люси. Они сидит на грязных ступенях и плачет.
— Господи!.. — ахаю я. — Что случилось?!!
Она прячет лицо. Слезы капают с ее милого носика прямо в большую лужу, на дне которого распластались бурые ноябрьские листья.
Я присаживаюсь и заглядываю ей лицо. Боже! Да у нее синяк под глазом, и губа вспухла.
— Убью! — кричу я. — Сэм у тебя есть пистолет?
— Есть! — с готовностью отвечает Сэм. — 'Смитвессон', девятого калибра.
— Тащи! — кричу я.
— Не надо… — тихо просит Люси, глядя в лужу. — Не надо пистолет. Тебя посадят в тюрьму, и ты умрешь.
— Ничего я не умру! Тащи, Сэм!
— Не надо… Я останусь с тобой…
Мне почти дурно. Я ослышался. Это ветер гудит в холодном небе.
— Повтори, дорогая… — прошу я, беру ее за руки и плюхаюсь рядом на ступени. Господи, какие они холодные!
— Я останусь с тобой… — шепчет Люси разбитыми губами так тихо, что ветер в вышине почти заглушает слова.
— Девочка моя, — жалостливо шепчу я, обнимая ее. — Пойдем выпьем кофе, и все будет хорошо.