Собака Раппопорта
Шрифт:
— Ваша взяла, — сказал он весело и вытянул худые запястья — будто бы для наручников. — Давеча, действительно, были ботинки. Не могу же я ходить в этом, — он дернул подбородком в направлении больничной обуви. — Я приносил сюда парадные ботинки, чистые. И в них переобувался. А сегодня с утра взял и купил тапочки. В переходе метро продавали…
— Вот так вот взяли и купили? — прищурился Ватников. — С чего бы это вдруг?
— Ну ясно, с чего. Чтобы последние подозрения рассеять.
Ватников улыбнулся шутке,
— Иван Павлович, — Прятов перешел на тон укоризненный и просящий. — Вы же сами видите, что творится. Полная деградация. Заберите его от нас, а? Переведите куда-нибудь. Ведь он, не дай бог, зарежет кого-нибудь. Померещится убийца под одеялом, на соседней койке — и готово дело…
— Ну, этого не будет, — решительно возразил Ватников. — Я, дорогой коллега, в психиатрии не первый год. Я могу разобраться, когда больной представляет опасность, а когда — нет…
Последние слова он договаривал не очень уверенно.
Прятов следил за ним, поджав губы. Весь его вид говорил за то, что сам он уже считает Хомского опасным.
"Для других? Или для себя?" — осмелился предположить Ватников.
18
Иван Павлович давно покинул ординаторскую, а Прятов все сидел, глядя в одну точку. Пришел Васильев, обратился к нему с каким-то поручением. Прятов поддакивал ему и обещал все сделать, но действовал будто в полусне.
Заведующий что-то заметил.
— Вы сегодня дежурите, Александр Павлович, — напомнил он осторожно. — Не забыли?
Прятов встряхнул головой и, казалось, полностью пришел в себя.
— Нет-нет, Севастьян Алексеевич, я не забыл. Как можно!..
— Ну и добро.
Облегченно вздохнув, Васильев отправился к себе собираться домой. Александр Павлович остался сидеть за столом, руки его немного дрожали. День выдался напряженный, так что не удивительно. Отрезали одной старухе ногу. Старуха была толстая, огромная, с диабетом и сердечной недостаточностью; в ней было слишком много жира, чтобы хватило еще и на ногу, которая давно начала подгнивать. Васильев пригласил расстроенных родственников и объяснил, что шансы невелики. Ногу всяко придется отрезать, да только неизвестно, как перенесет эту процедуру хозяйка ноги… Те понимающе кивали и обреченно соглашались: делайте, доктор, чего уж там.
И начали шепотом обсуждать старухино завещание. Да еще жилищные вопросы.
Ногу отпиливал лично Александр Павлович. Пилой. Потея под маской и колпаком. Нога, отделенная от туловища, приобрела вполне свиной, гастрономический вид.
К общему изумлению, старухе здорово полегчало. Все показатели улучшились; кровь побежала резво и с огоньком. Оживилось сердце, которому больше уже не придется закачивать эту кровь в слоновью, бесполезную, невосприимчивую ногу.
Словом, бабушка
Мрачные родственники топтались в коридоре.
Александр Павлович понял, что вести с ними приятные переговоры заведующий предоставил ему, в качестве поощрения. Нести людям радостную весть полезно, в первую очередь, самому несущему. Прятов в последние дни выглядел нервным, издерганным; Васильев рассудил, что положительные эмоции ему не помешают.
Оживленный и приветливый, Александр Павлович вышел к старухиной родне.
— Все чудесно! — объявил он тоном заботливого педиатра. — Мы даже сами удивились! Очень неожиданный результат…
Речь его, однако, не произвела на слушателей должного действия. Напротив — они еще сильнее озаботились и помрачнели, а у старухиного сына задергалось веко.
Прятов понял, что повел себя немного бестактно. Он сменил восторг легкой озабоченностью:
— Конечно, на первых порах придется нелегко. Пожилой человек ее комплекции, да на одной ноге…
Тучи сгущались. Родственники смотрели на Прятова разочарованными волками. Он заозирался, гадая, куда бы сбежать.
И вдруг уперся взглядом в Хомского.
Тот как раз показался в коридоре, шел с лестницы. Двигался осторожно, мелкими шажками; руки он неестественно прижимал к груди.
— Вот, пожалуй, и все, — пробормотал Александр Павлович, не сводя глаз с Хомского.
Родственники никак не отреагировали на завершение беседы. Они безмолвно потянулись к выходу. Миновали Хомского и покинули отделение группой, объединенной неожиданным горем. Александр Павлович и Хомский остались в коридоре одни.
Сыщик, казалось, не замечал Прятова.
Он шел себе, прижимая к груди спрятанные под ужасной кофтой пузырьки с настойкой овса. Карманы штанов распирало от таких же пузырьков. Время от времени Хомский издавал приглушенный, ласковый звон.
Хомский неуклонно приближался к Прятову, глядя себе под ноги, а Александр Павлович поджидал его. Глаза Прятова нехорошо блестели, руки были скрещены на груди, ноги — широко расставлены.
19
Хомский затормозил в десяти шагах от Александра Павловича.
Тот улыбнулся, медленно сунул руку в карман халата, медленно вытянул резиновые перчатки. Встряхнул и так же медленно надел. Сыщик внимательно рассматривал облачко талька, поплывшее после встряхивания.
Ни слова не говоря, Прятов сделал шаг. Хомский немедленно отступил, тоже на шаг. Улыбка на лице Александра Павловича обозначилась яснее. Колпак, немного великоватый, съехал на лоб, и лоб исчез.
Хомский вскинул глаза и натолкнулся на колючий взгляд Прятова. Тот улыбался только ртом, а в остальном был страшен и становился все страшнее.