Собачья служба

Молодой пастор Келли бочком протиснулся в кабинет отца Гилмана, помедлил и огляделся по сторонам, как будто собирался выйти, чтобы тут же зайти снова.

Подняв голову от бумаг, отец Гилман спросил:

— Что-то случилось, отец Келли?

— Даже не знаю, — ответил тот.

Отец Гилман не выдержал:

— Не

могу понять, ты ко мне или от меня? Прошу, заходи, присаживайся.

Отец Келли робко шагнул через порог кабинета и наконец сел, не сводя глаз со старого священника.

— Итак? — поинтересовался отец Гилман.

— Итак, — подхватил отец Келли. — В общем, все это как-то нелепо и странно — может, и говорить не стоит.

Тут он умолк. Отец Гилман выжидал.

— Речь идет о той собаке, святой отец.

— О какой собаке?

— О той, что кормится при больнице. По вторникам и четвергам этот пес тут как тут: ему повязывают красный шейный платок, и он сопровождает отца Риордана, когда тот обходит больничные палаты второго и третьего этажей: одно крыло, другое, наверх, а потом вниз, на выход. Пациенты в этой собаке души не чают. Она им поднимает настроение.

— Ах да. Припоминаю этого пса, — сказал отец Гилман. — Какое благо, что к больнице тянутся такие животные. Но что тебя тревожит?

— Видите ли… — начал отец Келли. — У вас сейчас найдется минутка, чтобы взглянуть? Он занимается весьма необычным делом.

— Необычным? В каком смысле?

— Понимаете, святой отец, — сказал отец Келли, — на этой неделе пес дважды приходил в больницу один и сейчас прибежал снова.

— А отец Риордан? Разве он не на обходе?

— Нет, святой отец. О том и речь. Пес совершает обход сам по себе, в отсутствие отца Риордана.

Отец Гилман фыркнул.

— Только и всего? Очевидно, собачка весьма смышленая. Как та лошадь, которая в годы моего детства возила молочный фургон. Она сама знала, куда сворачивать и у каких домов останавливаться — молочнику даже не приходилось ее понукать.

— Нет-нет. Здесь другой случай. По-моему, собака не так проста, но что у нее на уме — не могу понять, а потому решился позвать вас, чтобы разобраться на месте.

Отец Гилман со вздохом поднялся с кресла.

— Так и быть, пойдем, надо взглянуть на таинственное животное.

— Сюда, святой отец, — сказал отец Келли и провел его по коридору, а потом вверх по лестнице на третий этаж.

— Полагаю, святой отец, пес где-то здесь, — предположил молодой священник. — Да вот же он.

Пес с красным платком на шее вышел из семнадцатой палаты и направился, не обращая на них никакого внимания, к восемнадцатой.

Оставшись в холле, они видели, как собака села у койки и будто бы стала чего-то ждать.

Тяжелобольной пациент заговорил, отец Гилман и отец Келли прислушались, но не смогли разобрать его шепот; а пес между тем безропотно сидел подле кровати.

Наконец шепот умолк. Пес вытянул переднюю лапу,

дотронулся до койки, немного выждал и направился в следующую палату.

Отец Келли покосился на отца Гилмана.

— Ну, каково? Что там происходило?

— Боже праведный, — выдавил отец Гилман. — Сдается мне…

— Что, святой отец?

— Сдается мне, пациент исповедовался псу.

— Но это невозможно.

— Ты же видел. Невозможно, а вот поди ж ты.

Стоя в тускло освещенном холле, святые отцы пытались уловить шепот следующего пациента. Они приблизились к двери и заглянули в палату. Пес терпеливо ждал, пока исповедующийся облегчал душу.

Наконец пес у них на глазах опять протянул лапу, чтобы коснуться койки, и вышел из палаты, не удостоив их взглядом.

Священники замерли в оцепенении, а потом безмолвно двинулись следом.

В соседней палате пес привычно сел у койки. Через мгновение пациент его заметил, улыбнулся и сказал слабым голосом:

— Благослови меня.

И пес сидел не шелохнувшись, пока больной нашептывал что-то свое.

Так они прошли вдоль всего коридора, от палаты к палате.

В какой-то момент молодой священник посмотрел на отца Гилмана и увидел, что лицо у него исказилось и залилось краской, а на висках набухли вены.

Тем временем пес закончил свой обход и стал спускаться по лестнице.

Священники еле поспевали следом.

Когда они оказались у выхода, пес трусцой убегал в вечерние сумерки; его никто не встретил и не взял на поводок.

Тут отец Гилман неожиданно взорвался и заорал:

— Эй! Слышишь меня? Пес! Чтобы духу твоего здесь не было, понял? Если вернешься, я призову на твою голову проклятия и все муки ада. Слышал меня, пес? Проваливай, вон отсюда!

С перепугу животное закружилось на месте и стремглав умчалось прочь.

Закрыв глаза и тяжело дыша, старый священник побагровел и врос в землю.

Молодой отец Келли вглядывался в сумерки.

Задыхаясь, он в конце концов пробормотал:

— Святой отец, что же вы наделали?

— Проклятье! — бросил отец Гилман. — Это порочное, ненавистное, богомерзкое чудовище!

— Богомерзкое? — удивился отец Келли. — Разве вы не слышали, что ему говорили?

— Вот именно, слышал, — ответил отец Гилман. — Этот пес позволяет себе отпускать грехи, исповедовать страждущих и внимать их мольбам!

— Но, святой отец, — воскликнул отец Келли, — ведь именно это делаем и мы с вами.

— Это наше священное право, — чуть не задохнулся отец Гилман. — Только наше!

— Вы так считаете, святой отец? А чем другие хуже нас? К примеру, если семейный человек посреди ночи изливает душу перед супругом или супругой, разве это не похоже на исповедь? Разве не так молодые пары учатся прощать и жить дальше? Ведь это в некотором смысле сродни нашему служению, не правда ли?

— Ну знаешь! — взревел отец Гилман. — Ночные излияния, собаки, порочные чудовища!