Собачий род
Шрифт:
Потом снова налил полную чашку густого рыбного варева.
— Жри теперь! Тебе поправляться надо.
Тарзану было больно, он отворачивался от еды, поскуливал.
— Жри, говорю! Сегодня только рыба, завтра мяса добуду — у меня в лабазе припасы.
Тарзан из вежливости похлебал из чашки. Положил морду на обмотанные тряпицами лапы. Задремал.
А Стёпка, затеплив керосиновую лампу, сидел за столом и думал. Чёрный от загара лоб прорезали глубокие морщины. Стёпка вздыхал и качал головой.
— Однако,
* * *
Катька пришла через несколько дней.
— Живой ещё? — сказала она вместо приветствия.
— Недавно чуть не помер. Однако даже в лодку с тенями сел, да потом очнулся.
Катька пожевала чёрными губами. Сняла старую доху, под которой оказалась телогрейка. Сняла и телогрейку, стащила пимы и блаженно вытянула ноги в чулках, связанных в одну иголку.
Ноги были толстые, искривленные.
— А я ходить плохо стала, — пожаловалась она. — Раньше, бывало, на лыжах до посёлка за день добегала. А теперь и думать боюсь. Как до сельпо дойти? Мука кончилась, спичек мало, соли.
— Соли дам, и спичек дам, — сказал Степка. — Муки тоже дам, только у меня у самого мало.
Показал на Тарзана, который мирно дремал у них под ногами, спиной к печке.
— Вот показать тебе хотел.
Старуха внимательно посмотрела на пса.
— У таких, говорят, три глаза. Два обыкновенных, и один на лбу, под шерстью. Он этим глазом духов видит. А у этого, видишь, не один глаз под шерстью, — а целых два.
— И я то же самое подумал, — сказал Степка. — Только не пойму, как он до Югана добежал, если городской.
— Откель знаешь, что городской?
— А ты погляди. Это он сейчас шибко худой, больной. А был-то, видно, что лошадь. И тайги совсем не знает.
Катька стала качать головой из стороны в сторону. Думать.
Стёпка молчал, ждал.
Наконец Катька сказала:
— Шкура у него плохая. Доху не сошьёшь. Разве шерстяной пояс связать? А то что-то спина болит.
— Тьфу ты! — в сердцах сказал Стёпка, даже ногой притопнул. — Долго думала, — сказала глупое.
Тарзан поднял голову, внимательно посмотрел на Стёпку, на Катьку. Потом приподнялся, пошатываясь, и легонько зарычал.
Старики уставились на него.
— Это он на тебя, дуру, рычит, — сказал Стёпка.
— Ну, раз я дура, так пойду домой, — деланно обиделась Катька. — Даже муки не возьму.
— Тьфу! Опять дура! Я тебя для чего позвал? Муки дать?
— Не знаю, — Катька поджала сморщенные чёрные губы. — А только ругань твою слушать не хочу.
Стёпка сказал:
— Ладно. Ты сама видишь, пёс какой. Надо нам его судьбу узнать. Путь его выведать.
Катька молчала.
— Ну? — сказал Степка. — Ты шаманить умеешь?
Катька
— Да что ты! Чего надумал! Я и не помню, какой шаман бывает!
— Ты же рассказывала, — твой отец шаманом был.
— Мой отец давно ушёл. А бубен-унтувун и гишу студенты в музей увезли.
— Ишь ты! Какие слова помнишь! — восхитился Стёпка.
— И ломболон унесли… Какой мне теперь шаманить! Я и язык свой забыла!..
Катька подпёрла морщинистую щёку чёрной рукой.
— Я ведь в девчонках два года с тунгусами прожила, под Турой. Их язык знала, — сейчас забыла. И слова эти ломболон, унтувун — ихние. Своих не помню, однако. Старая стала.
Стёпка помрачнел. Потом лицо его внезапно просветлело.
— В тайге, слышь, тропы остались.
— Знаю, — отозвалась Катька.
— Засечки там на старых соснах.
— Знаю. Только по тем тропам давно никто не ходит.
— Мы разве знаем? — спросил Стёпка. — Тропа травой заросла, но эвенк так ходит — траву не примнёт.
Катька покачала головой.
— Когда тут последний раз эвенк проходил, ты помнишь? И я не помню. Отец говорил — раньше они сюда часто ходили.
Стёпка упрямо повторил:
— А может, и сейчас ходят. Мы не видим — они ходят.
— Ну, пусть ходят. И что?
— У них шаманы ещё есть. Они сильный народ, не такие, как мы.
— Теперь ты глупость говоришь, — покачала головой Катька. — Они тоже теперь в избах живут, телевизор смотрят. Диких-то тунгусов не осталось, поди.
И оба замолчали.
Трещали берёзовые поленца в печке. Гудело в трубе. За окошком было темно, и мороз наваливался на стекло всей своей мощной, тяжёлой белой грудью.
— Ладно, — сказала, пораздумав, Катька. — На той стороне Лонтен-Я живет один тунгус. Далеко, а у меня ноги болят…
— А ты санки возьми, — сказал Стёпка.
— А кто санки повезет? Этот твой кобель, что ли?
Стёпка с сомнением посмотрел на Тарзана. Вздохнул.
— Ладно. Пусть собака сил набирается, ест, раны зализывает. Когда оклемается, — я сам шамана найду. Верную тропу скажешь?
Катька поджала губы, подумала.
— Муки дай, однако. Тогда скажу.
* * *
Раны заживали трудно. Стёпка чего только не придумывал: дёгтем берёзовым смазывал, распаренную пихтовую хвою прикладывал, камень грел — на брюхо псу клал, в тряпицу замотав. Тарзан терпел. Но на брюхе оставались красные по краям, зияющие раны с пульсирующей паутиной синих сосудов.
Потом Степка нашёл в чулане городскую аптечку. Догадался: развел белый порошок из склянки, стал примочки делать. Сначала дело не ладилось, а потом Тарзан вдруг лизать раны начал, беспокоиться, даже лапами чесал.