Шрифт:
Дмитрий Гаврилов
Собачий ангел
Медленно, ощупывая перила, я спускался в подземный переход. Вниз по тем же склизким ступенькам пронеслись юнцы в дурацких красных колпаках на западный манер. Год близился к закономерному исходу. «Только беспечный мальчик или глубокий старик по нашей-то по русской погоде может под самый новый год носить на башке такое убожество» подумал я. Но тут же спохватился,
Одноименный комплекс, что на скору руку сварганили под Манежной площадью, так же скоренько приказал жить. Не прошло и года, как потребовалась реставрация. Но с этой стороны Манежки кипела жизнь. И «над», и «под». Я запасся «Джином с тоником», откупорил банку, прислонился к холодному мрамору стены и сделал пару глотков.
Отягощенный предпраздничными покупками, народ месил коричневую жижу. Ворчала уборщица, кропотливо сгребая грязь. Мерно брел, пошатываясь, бомж, волоча за собой мокрый и рыхлый картон. Пять заляпанных сверху и донизу стеклянных дверей распахивались в едином порыве, и ходили ходуном. Шестая оставалась нетронутой – при ней полусидела, полулежала большая старая овчарка. Собачий силуэт явственно проступал сквозь муть стекла, и эту створку люди не трогали – кому охота связываться с такой здоровой на вид псиной. Я отхлебнул еще и взвесил банку в ладони. Жидкости хватило бы минут на пять, залпом я никогда не пью – разве только «святую воду». И вдруг… И вдруг я наткнулся на взгляд, полный невыразимой, невысказанной боли. В нем была не только боль, там была мудрость и жалость. Жалость к нам, людям. Потому что этот человеческий взгляд принадлежал той старой бездомной овчарке. Я не выдержал и отвел глаза. Несомненно, она когда-то носила ошейник, но годы взяли свое. Либо хозяин умер, либо – спился и вышвырнул собаку из дому. В переходе было ощутимо тепло – она грелась. Нет! Я тут же отбросил глупое предположение. Она ждала. Она кого-то или что-то ждала, заглядывая в лица нам, хозяевам здешней жизни. Жизни, в которой старой овчарке больше не было места. Но люди проходили мимо. Двери все так же ходили взад-вперед. Уборщица по-прежнему сгребала грязь, а бомж волочил свою постель…
Я
Народ изменил направление, и потек в освободившийся проем, матерясь и с натугой протаскивая в дверь елки, крепко связанные по рукам и ногам. Девушка была настойчива, она вновь подошла к собаке, наклонилась, стала о чем-то с ней говорить. Овчарка в ответ жалобно заскулила, точно извинялась. Я давно уже опустошил банку и наблюдал издалека, комкая тонкий металл в руке – диалога я не слышал. Девушка положила еду подле овчарки и отошла в сторону, встала, прижавшись к стене, почти коснулась меня локтем.
– Извините!
Я глянул на незнакомку и скорее почуял, чем осознал, что она заметила и принимает мое участие.
– Ничего… Только вы зря это. Пищу не возьмет.
– Я это знаю, – подтвердила мою догадку незнакомка, поправив черные, как смоль, волосы, соскользнувшие на лоб из-под белого, пухового платка. Действительно, овчарка снова тяжело поднялась, медленно, но верно, оставив подношение на полу, она вернулась на прежнее место и улеглась, уронив морду на лапы. Я замер, комок подступил к горлу – к хлебному мякишу протянулась грязная, вся в царапинах и подтеках рука. Бомж схватил гамбургер, или что это еще было, затравленным псом огляделся, а потом запихнул половину булочки в рот, сглотнул – в ту минуту все мои чувства обострились, а мороз пошел по коже, когда дернулся его кадык. Рванув стеклянную дверь на себя, бомж быстро зашагал прочь из перехода, время от времени поднося руку ко рту.
– Она знала?
Я посмотрел нищему вслед и совсем забыл про незнакомую девушку, но ее и след простыл. Когда же я перевел взгляд на овчарку, то чуть не разрыдался там же, и слезы душили меня – далеко уже не мальчика, пережившего немало смертей всю дорогу домой… На собачьем теле белым саваном лежал пушистый девичий платок.
31.12.2001