Собачьи радости
Шрифт:
Но вот кончился дождь. Захлопнули крышку рояля. Перестали вибрировать лютни, и женский голос наверху сказал: «Ну вот, теперь в комнате порядок. Пойди пылесос вычисти». Стало тихо. Бунькин встал, потянулся и пошел разогревать чай.
Через неделю Бунькин заглянул в отдел грампластинок. Продавщица все так же, не мигая с того дня, смотрела поверх покупателей. Бунькин кашлянул и сказал: «Девушка, большое спасибо за лютнистов. Получил огромное наслаждение. Новенького ничего нет?»
— А-а, — вздохнула продавщица. — Наконец-то. Возьмите. —
— Что это? — насторожился Бунькин.
— В тот день накладка вышла: прислали пустые конверты, пластинки подослали только на этой неделе. А мы в тот день тысячу пустых конвертов продали. И хоть бы кто за пластинками вернулся! Вы первый.
— Да-да, конечно, — бормотал Бунькин, — а что на пластинках?
— Итальянская музыка эпохи Возрождения.
«Прекрасно», — думал Бунькин, быстро шагая по улице. Он представил, как под настоящую музыку Возрождения в окружении двух лютнистов смотрит в стену…
Стереоэффект должен был получиться потрясающий.
Не порть людям!
Достаточно. Остальные куплеты я помню. Как бы вам это объяснить?.. Хочется больше оптимизма, жизнеутвердительности, я бы сказал. Нам песня строить и жить, что делает? Помогает! Без песни было бы вокруг «до чего же хорошо кругом»? После хорошей песни у людей чешутся руки. А после вашего произведения я не знаю, что у них будет чесаться. Просто не знаю. Искусство должно быть ясным, как сталь.
Что вы заладили: «Это — траурный марш». Я слышу, слышу. У меня отличный слух, иначе мне бы не доверили руководство этим участком музыки.
Будут играть на похоронах? Замечательно. Нам нужны современные жизнерадостные похоронные марши. Но почему все так грустно, а? Что вам навеяло? Друг умер? Ну? А почему марш такой невеселый? Отчего во всем видите только плохое? Похороны? Собрались родные, близкие, в кои-то веки все вместе, а вам обязательно надо испортить людям настроение, да?
Не порть людям, не порть! Ваша задача — улучшать. А портить — не порть.
Давайте-ка еще глянем, где ошибочка. Сыграйте, сыграйте. Так, так… Стоп! Что надавили? Вот эту, черненькую? А зачем? Как ее? Ми-бемоль? Попробуйте нажать вот эту. Не то. А здесь надавите. Вот оно! Что нажали? Си? Превосходно! То, что надо! Вот вам и мажор. Видите, стоит нажать вместо того, что не надо, то, что нужно, и совсем не то. Вот вам основа искусства. Шире используйте клавиши. Вон их сколько. Как собак нерезаных. А вы в одном месте толчетесь — бам-бам-бам… Конечно, невесело получается. А вы пройдитесь вдоль. По Питерской. Вот оно! Мой вам совет как композитору: меньше черных клавиш, больше белых. Музыка должна быть ясной, как сталь. Вы для кого пишете? Вы вообще знаете, для кого все вот это? Для людей? А надо писать для народа! Чувствуешь разницу?
Напишите похоронный маршик, чтобы у людей ноги в пляс запросились. «Что там за веселье такое?» — «А это поминки справляют!» Понимаете?
При чем тут Шопен? Он,
Вы же талант. А он все может. Так неужели вы не можете написать то, что надо? Я понимаю, пишете то, что чувствуете. А надо ли чувствовать то, что вы чувствуете? Нет, сочиняйте все что угодно. Я вам даже скажу, что именно.
Опять вы за свое — «похороны, похороны». Я все понимаю. Да, слезы на глазах, ком в горле. Обязательно. Но какой должен быть ком? А? Ком оптимизма, понимаете? Чтобы ни вздохнуть, ни… Я понятно говорю? Чтобы от радости покойник в гробу перевернулся. Царство ему небесное.
Нам, конечно, надо работать вместе. Вы можете, но не знаете что. Я знаю что, но не могу. Нам бы дуэтом! В тебе зародилось что-то, забулькало вдохновение, не расплескивай, беги не к роялю — ко мне. Мы такой похоронный маршик сделаем — вся страна подхватит!
Ну иди. Сочиняй, твори, выдумывай, пробуй. И сразу — ко мне. Будь здоров, Моцарт!
Орел
Всем известно: кукушке подложить яйцо в чужое гнездо — раз плюнуть. Однажды взяла и снесла яйцо в гнездо воробья.
Вернулся воробей вечером домой — и что же он видит? Все яйца как яйца, а одно здоровенное, ну прямо орлиное!
— Так, — сказал воробей. — А ну, воробьиха, поди сюда! В глаза смотри! Выходит, это правда?
— Что правда? — спросила воробьиха и покраснела.
— А то, что тебя видели с орлом. А иначе откуда у нас в доме орлиное яйцо? А?
— Побойся бога! — закричала воробьиха. — Я не то что на орла, на слонов не гляжу! Как ты мог такое подумать?
И воробьиха заплакала.
Воробей еще покричал-покричал, а потом решил:
— А может, она и не врет?.. Вдруг это действительно от меня? А что? Вырастет с орла ростом, а глаза и клюв — мои. И все будут говорить: «Ай да воробей! Орел!»
Знаменитость
Сложен он был, как Аполлон. Пел — ну настоящий Карузо. Пальцы у него были длинные, как у Рахманинова, и играл он на рояле великолепно.
Скульпторы глаз не могли оторвать от его лба: сократовский, шептали они, невольно разминая пальцами воображаемую глину.
А как он играл в шахматы! Специалисты назвали его вторым Капабланкой.
Кроме того, он был вторым Пикассо, третьим Хемингуэем и четвертым Кассиусом Клеем!
И никто не знал, что в свободное от Аполлона, Карузо, Капабланки и Клея время он становился самим собой — Сидоровым. И тут ему не было равных. Он брал руками Рахманинова еловую шишку и нож, морщил сократовский лоб и, напевая, как Карузо, создавал уникальные фигурки, которым цены не было. И в этом он был первым. Первым Сидоровым! Все остальные Сидоровы шли после него. Капабланка тут в лучшем случае мог быть лишь вторым Сидоровым.