Сны ветра
Шрифт:
Увидеться с Зигфридом ей удается только на следующий день. Парень выглядит расстроенным и раздраженным. Вместо ответа на ее вопросы он молча протягивает ей воскресную газету. Она пробегает глазами объемную статью, задерживает взгляд на фотографиях работ победителей, и, перевернув страницу, к собственному удивлению, обнаруживает фотографию рисунка Доха.
– А здесь ты читал? – интересуется она. Зигфрид кивает, выпустив изо рта облако табачного дыма. Он полулежит, покачиваясь, в гамаке, который приобрел вчера с расстройства, что не занял призовое место. Как в некоторых старых домах, в этом сохранились на стенах кованые крюки для канделябров. На них Зигфрид и закрепил гамак. – «Было бы ошибкой не упомянуть о мистической работе молодого
– Я шел за победой, а не за зрительскими симпатиями.
– А кто купил рисунок? И почему тебе не дали призового места, если все были в таком восторге?
– Продал, скорее всего, какому-то арт-дилеру. Лауреатов выбирало жюри, а не зрители. Между прочим, критики из жюри меня очень развеселили, – парень улыбается и приобнимает Веронику. – Один знаток сказал, что вороны не могут сидеть на руках у Валькирий, так как вороны – это спутники Одина, а Валькирии – свита Фрейи. Другой разглядел чрезмерный эротизм, а когда я напомнил, что на работах некоторых других конкурсантов люди изображены полностью обнаженными, сменил тему и сослался на невыраженность идеи. Третий, наоборот, говорил, что ткани на тебе слишком много, а это воспринимается как аристократическая изнеженность, и для выражения идеи борьбы надо было обнажить тебе грудь. И дальше все в таком духе.
– Старые извращенцы! Надо было рисовать орла, а не ворона, тогда никто не смотрел бы на простыню.
– Наверное. Еще придрались к искаженной перспективе. Вот неужели не понятно, что я специально искажаю перспективу фона, чтобы акцентировать внимание зрителя на персонаже?! Придурки! Можно подумать, у меня получился бы мистический эффект и такая глубина без искаженной перспективы! У них, видишь ли, в почете художники-чертежники, у которых не поймешь: человек изображен или схема строения тела типичного землянина! Надеюсь, когда-нибудь их места займут компетентные люди, а им я бы и улицы мести не доверил! – Теряя контроль над собой, Зигфрид сам не замечает, как переходит на крик. Тросы гамака угрожающе поскрипывают от чрезмерно активной жестикуляции парня.
– Но многих великих художников критики сначала не принимали. Тебе только двадцать! Успеешь еще стать знаменитым и почитаемым.
– Нет, не успею… Я яркий метеор, сияющий пока горю…
– Чьи это слова?
– Мои. – Парень потягивается. От бури эмоций, разразившейся при воспоминании об общении с критиками, не осталось и следа. – А почему ты не спрашиваешь о своем деле? Передумала сбегать от перспективного жениха?
– Нет, что ты! Я боялась, что тебе сейчас не до меня.
– Глупости! У меня для тебя есть новости. Я договорился на счет номера, но поселить тебя там бесплатно они отказались, зато предложили хорошую скидку.
– Я подозреваю, что отец даст мне совсем немного денег, чтобы я оказалась в финансовой зависимости от Шнайдера, – грустно вздыхает Вероника.
Зигфрид нехотя встает с гамака, не говоря ни слова, проходит в другую комнату, а вернувшись, протягивает девушке несколько крупных купюр.
– Это тебе за позирование, – поясняет он.
– Мы договаривались на меньшую сумму.
– Вера, я же не рассчитывал, что
Последний аргумент действует, и девушка принимает деньги. Дох объясняет, как добраться до отеля, который, как оказалось, находится совсем недалеко от Франции, куда Вероника так противится ехать. По прибытии ей всего-то и надо предупредить, что она от Зигфрида и ей выделят скромный номер без излишеств за полцены. Он советует ей взять любимую книгу или что-нибудь из женских развлечений, вроде вышивки, так как по его словам девушке стоит готовиться к двум неделям скуки.
Сам же он скучать не собирался. Не успели они с Вероникой договорить, как со стороны входной двери раздался даже не стук, а грохот и нервный трезвон звонка. Чуть не сметая их на своем пути, в квартиру вваливается шумная компания друзей художника. С громким хлопком открывается шампанское, и среди общего гама слышится чей-то уверенный и не терпящий ни малейших возражений вопрос:
– Та-ак, где у него тут гитара?
– Я, пожалуй, пойду, – обращается к Зигфриду Вероника.
– Ты что?! Сейчас начнется веселье! – радостно восклицает он.
– Нет, мне пора идти. Веселитесь.
– По тебе и не скажешь, что ты такая тихоня. Ну, пора, так пора. Пока.
– Чем будешь заниматься через две недели?
– Вернусь на службу, а в свободное время – тем же, чем обычно. Заходи, когда вернешься.
– Зайду. Пока.
Девушка чувствует себя крайне неуютно среди чересчур шумной компании молодых людей и девушек. Слова Зигфрида о том, что веселье у них еще только начнется, всерьез напугали ее. У нее уже голова идет кругом, что же будет, когда толпа начнет веселиться?
Теплый весенний воскресный вечер Вероника проводит в глубине парка на скамье. Это последний вечер той жизни, которую она вела до сих пор. С завтрашнего дня все изменится. Завтра ей придется окончательно повзрослеть, забыть жалость к себе и выживать в одиночку. От этой мысли девушке становится очень больно, и она чувствует, как на глаза наворачиваются горячие слезы. Однако почти в тот же момент память отчетливо повторяет слова Зигфрида Доха:
«Кто бы и чем тебя ни обидел, не плачь, а то будут обижать снова и снова».
Больше не будет никаких слез! Хватит! В наказание за слабость она крепко сжимает кулак, вонзая острые ногти себе в ладонь. Так и надо! Заслужила! Больше никакой слабости! После запрета на жалость и слабость установленного самой себе и в отношении себя самой, Вероника ощущает непривычный душевный подъем. В ней пробуждается и уверенно занимает главенствующую позицию некая другая личность. И вроде бы девушка остается самой собой, но, в то же время, ощущает силу, опыт и знания, которых раньше не было. Лишь на секунду перед ее внутренним взором возникает рисунок Зигфрида, но в тот же момент поднимается сильный ветер. Девушка продолжает сидеть в легкой прострации. Очередной порыв приносит прямо на ее колени черное перо с отливом, и в ту же секунду ветер полностью стихает. Вероника с удивлением рассматривает перо, поднимаясь. Произошедшее кажется ей забавным, и она начинает тихо, но как-то необычно смеяться. Странность смеха усиливается, когда он точь-в-точь повторяется кем-то, но доносится откуда-то сверху. Девушка поднимает голову и среди ветвей ближайшего дерева замечает крупного иссиня-черного ворона.
– Кр-кру, кр-кро, – косясь на нее, негромко ворчит птица. Веронику все это не пугает, она радостно улыбается, а ворон, не спуская с нее глаз, продолжает: – Кр-кр, кр-кра, – и, неожиданно, отчетливо: – Врана! Врана! Кр-р. Врана!
С каждым его криком «Врана!» девушка чувствует, что приходит в себя. Ее прострация, с чем бы она ни была связана, исчезает, а на ее место приходит бодрость и спокойствие. Она ощущает себя словно отдохнувшей после здорового, крепкого сна.
Глава 2