Сны разума
Шрифт:
– Думаете, он был уже… э… не человек? – На спецназовца жалко было смотреть.
– Излагай дальше, – махнул рукой контрразведчик, – это ведь еще не все, как я понимаю, да?
– Если бы… – Капитан тяжело вздохнул и виновато поглядел на начальника. – Дальше были штурм и прочая кровавая вакханалия…
Судя по рассказу капитана, последующие события напоминали низкосортный боевик из числа тех, у героев которых в магазинах никогда не кончаются патроны, прицельная дальность пистолетного огня простирается на многие сотни метров, а ручные гранаты по мощности значительно превосходят фугасные авиабомбы.
Короче говоря, во взорванную дверь ломанулись бывшие солдаты из оцепления. Причем ломанулись не просто
Капитану оставалось только одно: уйти с директрисы первых очередей, завладеть ближайшим автоматом (свежеупокоенный псих свои патроны уже успел расстрелять) – и идти на прорыв. Ни малейшего сомнения в том, что атакующие бункер люди невменяемы, спецназовец не испытывал, полностью отдавшись во власть спасительных боевых рефлексов. Прорвавшись сквозь тактически неорганизованную толпу нападавших, которые куда больше стремились перебить друг друга, нежели организованно штурмовать бункер, Николай рванул к оставленной за воротами машине. Попутно убедившись, что остальные оставшиеся снаружи люди – и коллега-чекист, и местный особист, и даже разговорчивый доктор – уже мертвы.
Отправив дежурного по КПП в глубокий обморок – времени на долгие объяснения не было (на короткие, впрочем, тоже), «альфовец» на всех парах погнал в санаторий, здраво рассудив, что теперь дорога каждая минута. И чем бы не закончилось побоище на заставе, гостям из соседнего государства лучше перейти на нелегальное положение. Хотя бы временно, до тех пор, пока высокое начальство двух стран не решит меж собой, как жить и против кого дружить дальше…
– Хрен его знает, Петрович, может, и зря я вас с места сорвал? Классно мы в том санатории устроились. – Коля яростно растер окурок в стеклянной пепельнице – как ни странно, в комнате нашелся и подобный предмет интерьера. – Но так лихо все завертелось. Да и видели меня в местной «конторе» многие, и чекист «мой» погиб, и прорывался я с боем, так уж получается…
Прежде чем ответить, контрразведчик несколько секунд сидел молча, взвешивая в уме все «за» и «против». Наконец взвесил:
– Сглупить-то ты сглупил, хотя и выхода у тебя все равно не было, это и менту ясно. От мертвого от тебя толку и вовсе никакого, знаешь ли! Конечно, если по-умному, надо было лишнюю минутку потратить да дорогому шефу звякнуть. – Контрразведчик раздраженно махнул рукой на протестующе вскинувшегося спецназовца: – Да погодь, спорщик, потом скажешь! Так вот, хоть ты слегка горячку и спорол, в целом все как раз нормально срослось. Ты, так уж вышло, ухитрился нам своей спешкой все хвосты обрубить – что, собственно, сейчас и нужно. В санаторий вот-вот местные гэбисты разбираться нагрянут, наши «научники» начнут права качать, как им и велено, затем начальство с большими звездами подключится, и наше, и украинское. Короче, минимум полдня полной свободы маневра и прочего нелегального положения, когда нам никто мешать не станет, у нас теперь есть. Вот так-то, господа подпольщики! Пока мы из санатория… эвакуировались, Михалыча я предупредил, да и ехать отсюда до «точки» на машине – аж целых десять минут. Ну и последнее, уже персонально для тебя, Клаус, поскольку ты пока не в курсе: если б ты знал, о чем мы с Виталием Игоревичем недавно беседовали, то понял бы, что все и на самом деле очень даже неплохо срослось. Так что ты там сказать хотел?
– А вот что, – криво усмехнувшись, спецназовец вывалил на стол горсть каких-то непонятных обломков, – сдаю казенное имущество согласно описи. Не мог я дорогому шефу звякнуть, поскольку телефон к тому времени уже принял героическую смерть от шальной вражьей пули! А искать другую связь, знаете ли, времени не было – наша-то оперативная «Волжанка» наемная, нету в ней штатного
Сразу после разговора Анатолий Петрович с Колей из комнаты ретировались, держать, как я понимаю, связь с «Большой землей». Во-первых, дабы урегулировать возникшую между спецслужбами двух стран непонятку с кучей трупов и стреляных гильз; во-вторых, видимо, требовать, чтобы пограничники срочно врубили обратно свои глушилки. Поскольку иного способа избавиться от навязчивого внимания подземной штуковины, пожалуй, не было.
Просить меня изложить свою версию происходящего, ни Коле, ни Марине так доселе и неизвестную, контрразведчик не стал, взяв эту сомнительную честь себе и уложившись при этом буквально в пятнадцать минут. Между прочим, правильно сделал: я бы так ни за что не сумел. Анатолий Петрович же растекаться мыслью по литературному древу не стал, говорил короткими, емкими фразами, отнюдь не изобилующими ни цветистыми литературными сравнениями, ни столь любимыми критиками аллегориями. Не рассказывал, а констатировал факты, короче говоря.
Как только пришедшие к некоему выводу силовики скрылись за дверью, я, перекинувшись с Мариной парой ничего не значащих фраз, не имевших к происходящему ровным счетом никакого отношения, заварил себе еще кофе и с сигаретой вышел на крохотный треугольный балкончик. Помните, был подобный архитектурный изыск в советские времена? Не то балкон-недоносок, не то просто выпирающий наружу полуметровый выступ с перильцами? Как говорится, спина в комнате, живот на улице.
Раннее утро уже полностью вступило в свои права, и несколько минут я с совершенно искренним интересом осматривал полузабытый пейзаж. В принципе все осталось таким, каким и было, обветшало разве что. Неприятным открытием оказалось лишь отсутствие памятника, некогда встречавшего любого въезжавшего на территорию. Энное количество лет назад прямо напротив КПП стоял вознесенный на невысокий постамент «МиГ», кажется, острокрылый «двадцать первый»: территория-то принадлежала училищу «хранителей неба» – сил противовоздушной обороны.
Сейчас никакого памятника не было и в помине, остался лишь заросший травой цоколь разрушенного постамента: то ли в музей отдали, то ли на металл в лихие годы прощания с «проклятым прошлым» и вступления в эру тотальной демократии порезали.
– Виталий Игоревич. – Голос подошедшей сзади Марины оторвал меня от очередной порции никому не нужных воспоминаний. Ну и что, собственно, с того, что памятные с детства места доживают последние дни? Не зря ведь сказано хрестоматийное «Все течет, все меняется»? И у тех, других, что пришли вслед за нами, тоже будут свои воспоминания. Ого, это что ж, никак первая ласточка надвигающейся старости в гости пожаловала?! Так вроде бы рановато еще?!
Посторонившись, я пропустил Марину на свое место, кивнул наружу:
– Люблю утро. Знаешь, утро – это будто маленькая весна, время рождения нового дня…
– Ага. – Опершись руками на хлипкие перила, девушка вдохнула еще не напитавшийся дневным зноем утренний воздух. – Знаете, я о чем-то подобном тоже читала, жаль, не помню у кого. Что любой день – это как уменьшенная копия нашей жизни. Утро – рождение, день – зрелость, ночь – старость, а сон… И все начинается сначала. Вечный круг, вечное движение, змея, кусающая свой хвост…
– Гм, ты что-то хотела спросить? – поспешил я сменить тему: вот только двух доморощенных философов нашей компании сейчас и не хватает! Один о прошлом почем зря грустит, другая вот-вот над смыслом жизни размышлять начнет. «Змея, кусающая хвост», каково?..
– Да. – Девушка обернулась ко мне. – У вас сигарета найдется?
– Это и есть вопрос? – усмехнулся я, протягивая ей едва початую пачку, – в наспех собранных сумках Анатолия Петровича, как я подозревал, нашлось бы не только это. Полковник, как говаривал мой отец, оказался «хозяйственным, как старший прапорщик».