Снобы
Шрифт:
Я спросил Эдит, много ли она знает о Суссексе.
– Не очень. У меня одно время был друг в Чичестере.
– Это модный уголок.
– Правда? Я не знала, что у графств одни уголки моднее других. В этом есть что-то американское. Как хорошие и плохие столики в ресторане.
– Вы знаете Америку?
– Я прожила несколько месяцев в Лос-Анджелесе после школы.
– Зачем?
Эдит рассмеялась:
– Почему бы и нет? Зачем люди едут куда-то в семнадцать лет?
– Я не знаю, зачем ехать в Лос-Анджелес. Чтобы стать кинозвездой разве что.
– А может, я и хотела стать кинозвездой. – Она улыбнулась мне с едва уловимой грустью (позже я понял, что это очень характерное
Мы свернули на широкую, усыпанную гравием дорожку, проехав между двумя каменными колоннами, увенчанными свинцовыми оленьими головами – с рогами, все как полагается. Изабел остановила машину.
– Потрясающе, не правда ли! – сказала она.
Перед нами воздвиглись внушительные стены Бротон-Холла. Эдит восхищенно улыбнулась, и мы поехали дальше. Она не сочла дом изумительным, да и я тоже, хотя в своем роде он производил впечатление. В любом случае, он был очень большой. Казалось, его спроектировал предшественник Альберта Спира, родом из восемнадцатого века. Основную часть здания, гигантский гранитный куб, соединяли с двумя кубами поменьше приземистые и громоздкие колоннады. К сожалению, кто-то из Бротонов в девятнадцатом веке снял с окон частые переплеты и заменил их на цельные зеркальные стекла, и теперь они слепо воззрились на парк пустыми глазницами. По углам дома высились четыре купола, как наблюдательные вышки в концентрационном лагере. В целом здание не столько дополняло вид, сколько загромождало его.
Машина остановилась, довольно хрустнув гравием.
– С чего начнем, с дома или с сада? – Изабел, как советский военный инспектор, попавший на военную базу НАТО в разгар холодной войны, была намерена ничего не упустить.
Эдит пожала плечами:
– А в доме есть на что смотреть?
– Непременно, – твердо отозвалась Изабел и уверенно направилась к двери, которую сжимала в объятьях массивная, изогнутая подковой лестница, ведущая в бельэтаж Грубо обработанный гранит поглотил Изабел, и мы покорно последовали за ней.
Одной из любимейших историй Эдит навсегда останется рассказ о том, как впервые она попала в Бротон, купив входной билет, и от личной жизни обитателей ее отделял красный канат на металлических стойках.
– Хотя, – добавляла она со своей забавной усмешкой, – личной жизнью этот дом никогда не был особенно богат.
Бывают на свете дома, настолько полные духом личности того, кто их построил, и всепроникающим запахом жизней, прошедших в этих стенах, что посетитель чувствует себя то ли взломщиком, то ли призраком, исподтишка наблюдающим за жизнью обитателей, выпытывающим их секреты. Бротон не принадлежал к этому типу. От фундамента до каминной решетки и конька крыши он был создан с одной лишь целью: производить впечатление на посторонних. И надо сказать, к концу двадцатого столетия его роль совсем не изменилась. Единственная разница состояла в том, что теперь посторонние покупали билеты, вместо того чтобы подкупить экономку.
Однако современному посетителю великолепие парадных залов открывается не сразу, и холодная, сырая комната, куда мы вошли (позже мы узнали, что она зовется Нижний Холл), показалась нам не уютнее пустого стадиона. Жесткие даже на вид стулья для лакеев выстроились вдоль стен, вызывая в воображении бесконечные часы ожидания, проведенные на этих стульях и наполненные неизбывной скукой; пол был выложен стертыми каменными плитами, а посередине комнаты находился длинный черный стол. Кроме четырех грязных видов Венеции в стиле Каналетто, только похуже, на стенах больше ничего не было. Как и все остальные помещения в Бротоне, эта
Из Нижнего Холла, сжимая в руках путеводители, мы поднялись по Большой Лестнице, чьи резные дубовые пролеты неуклюже карабкались вверх, обогнули массивную и довольно унылую бронзовую статую умирающего раба, затем пересекли широкую верхнюю площадку и попали сначала в Мраморный Зал, широкое помещение, занимающее два этажа: с четырех сторон его окружала галерея с балюстрадой. Если бы мы поднялись по внешней лестнице, дугой огибающей здание, именно этот зал, задуманный так, чтобы подавлять входящего, первым приветствовал бы нас в Бротон-Холле. Оттуда мы прошли в Красную Гостиную, еще одну огромную комнату – здесь стены были оклеены тиснеными малиновыми обоями, а потолок украшала тяжелая красно-коричневая лепнина, оттененная золотом.
– Чур, мне тикку из цыпленка! – воскликнула Эдит.
Я рассмеялся. Она была права: комната очень походила на гигантский индийский ресторан.
Изабел открыла путеводитель и начала читать вслух тоном учительницы географии:
– «Обои, украшающие стены Красной Гостиной, сохранились со времен постройки, этим интерьером Бротон-Холл гордится по праву. Позолоченные сервировочные столики созданы Уильямом Кентом специально для этого помещения в тысяча семьсот тридцать девятом году. Морские мотивы в украшении резных трюмо посвящены назначению третьего графа Бротона в британское посольство в Португалии в тысяча семьсот тридцать седьмом году. В память об этом графе в Гостиной, которую он считал своей любимой комнатой, находится его парадный портрет кисти Джарвиса, рядом с портретом его жены кисти Хадсона, картины расположены по обеим сторонам итальянского камина».
Мы с Эдит рассматривали картины. Портрету леди Бротон автор попытался придать некоторую живость, поместив молодую даму с тяжелыми чертами лица и крупными руками, держащими летнюю шляпу с широкими полями, на цветущий луг.
– К нам в спортзал ходит точно такая же женщина, – сказала Эдит. – Она постоянно пытается продать мне билеты лотереи консерваторов.
Изабел продолжала бубнить:
– «Шкаф у южной стены работы Буля, он был получен в подарок от Мари-Жозеф де Сакс, дофины Франции, для невесты пятого графа Бротона по случаю свадьбы. В простенке между окнами…»
Я подошел к упомянутым окнам и взглянул вниз, на парк. Стоял один из тех знойных, гнетущих августовских дней, когда деревья будто изнывают под гнетом листвы и сплошная зелень сельского пейзажа кажется давящей и душной. Пока я смотрел, из-за угла дома вышел мужчина. Несмотря на жару, он был одет в вельветовые брюки, твидовый пиджак и один из этих коричневых фетровых котелков, которые английские сельские джентльмены считают неотразимыми. Он поднял голову, и я узнал его: это был Чарльз Бротон. Он едва бросил взгляд в мою сторону и отвернулся, но потом остановился и уставился на меня. Я подумал, что он, наверное, вспомнил меня, и поднял руку в знак приветствия, он ответил мне тем же, а затем пошел по своим делам.
– Кто это был? – спросила Эдит. Она стояла позади меня, оставив Изабел наедине с ее молитвами.
– Чарльз Бротон.
– Один из сыновей графа?
– Единственный сын, насколько я знаю.
– Он пригласит нас на чай?
– Не думаю. Он видит меня третий раз в жизни.
Чарльз не пригласил нас на чай, и я уверен, что он и не вспомнил бы обо мне, если бы мы не столкнулись с ним по дороге к машине. Он разговаривал с одним из садовников, которые во множестве прохаживались в саду, и закончил как раз в тот момент, когда мы проходили через двор.