Снежные псы
Шрифт:
В-четвертых. Организация жизни.
Писал Персиваль Безжалостный, владетель Великия, и Малыя, и Белыя Страны Мечты, Рыцарь Алмазной Твердыни, Кавалер Золотого Локона и прочая, прочая, прочая…»
Написано было довольно коряво, слог какой-то рваный. Мне не понравилось. Не, на балалайке Персивалю не играть. А он, Персиваль Безжалостный, смотрел на меня с ожиданием одобрения, хотел, чтобы я рассмеялся или хотя бы улыбнулся, но я ничего такого не сделал. Я спросил:
— А с чего ты решил начать с деспотата? Логичнее сразу взяться за Ван Холла…
— Логичнее
Понятно, ничего не скажет.
— А секретная операция — это что? — уточнил я.
— Потом узнаешь.
— А излечение меня? Поподробнее можно?
— Можно. От голубых золотых рыбок есть одно верное средство. — Перец растягивал противоморозную маску, чтобы не прилипала. — Вернейшее средство! Оно, кстати, еще от множества других болезней излечивает…
— Только не говори, что это пурген, — злобно сказал я.
— Пурген? — удивился Перец. — А я и не подумал… Точно ведь! Куда мы летим? Зачем летим? У меня отличный запас отличного пургена! Будешь принимать утром, днем и вечером, и очень скоро рыбки выйдут естественным путем. Немного неэстетично, но зато обещает стойкий терапевтический эффект.
— Сам жри свой пурген! — обиделся я.
Перец расхохотался.
— По этому поводу я тут сочинил… Вот послушай:
Пургена капли звонкие наполнили бокал,
Бестрепетным движением поднял его над прахом дней
И выпил враз!
Какое облегчение!
Какой экстаз!
В последнее время в нем проснулся поэтический дар. Нет, я бы так сказал — очнулся поэтический дар. Давно он не сочинял, а тут вдруг пожалуйста. Наверное, от весны, а, по моим подсчетам, в том мире как раз весна. Весной же люди дурят. А те, кто сюда попал, изначально дурканутые. Я уже говорил, что тут целая куча поэтов, многие тут сочиняют. Сам Перец говорит, что Страна Мечты улучшает реакцию, так вполне может быть, что и творческие возможности она мобилизует. Потому всех на творчество разное тянет. А какое самое примитивное творчество? Правильно, стихи лабать. Для живописи требуется талант, для музыки гений, для фотографии вообще видение надо иметь. А стихи может любая сволочь конопатая. Берешь бумажку, берешь карандашик — и давай. А если бумажки нет, то можно прямо так, на память. Или на заборе. Да, творческие возможности тут расцветают, я по себе заметил. Фотографирую — прямо зубы трескаются. Запечатлеваю мир, пишу его скорбную летопись.
И Перец тоже ведет летопись, только в стихах. Высокопродуктивный скот хорошо отзывается на уход… Перец сочиняет препоганенькие стишочки по поводу и без повода, просто так. И не только стишочки, в крупной форме тоже работает, так что я даже стал в конце концов подозревать, что бессмертный шедевр Ляжки Пендрагона
— Ну как? — осведомился Перец. — Понравилось?
— Омерзительно, — сказал я.
— Странно… Тебе же, кажется, нравятся эти… «Стероидные Бомбардировщики»? А у них, насколько я знаю…
— Не смешивай мед с наоборот, — оборвал я.
Несколько афористично, но строго.
А что он о себе думает? Что ему можно своими липкими лапками в святое?
Перец поглядел на меня с завистью.
— К тому же они не «Стероидные Бомбардировщики», а «Анаболические», — поправил я.
— Не смешивай мед с наоборот… — задумчиво повторил Перец. — Хорошо. Хорошо получается… Ну, тут ничего не поделаешь — генетика. Ты сам стихи не собираешься писать?
— Я фотографировать собираюсь, — ответил я. — Вернее, фотохудожником хочу стать. Впрочем, это никого не касается. И вообще, при чем здесь поэзия?
— Поэзия тут как раз при чем.
Перец безрассудно поерзал на ограждении. Тридцать метров вниз за спиной его ничуть не смущали.
— Видишь ли, горыны, — начал объяснять он, — не все, конечно, но некоторые из них, чрезвычайно сентиментальны. Просто до ужаса. И если такого горына давануть по лирической рельсе, то он рано или поздно разревется. Слышал про крокодильи слезы?
— Ну слышал, и что? — не понимал я.
— А то. То, что драконья слеза излечивает почти от всех болезней. Достаточно какого-то жалкого пузырька драконьих слез — и твои рыбки передохнут!
Я посмотрел на горынов. Троица разбрелась по крыше и маялась бездельем. Щек и Кий тупо, без азарта перетягивали какой-то драный брезент, Хорив с сентиментальным выражением на морде жевал бочку с гудроном. Мир, покой, благодать.
— Но для того, чтоб горын заплакал, нужен сочинитель, — продолжил Перец. — Нужен поэт. Ну, в смысле настоящий. Не такой, как я, не такой, как Ляжка. Хороший поэт.
— Ну, можно туда, — кивнул я в небо, — смотаться. Прихватить какого-нибудь там лирика-сатирика — и обратно.
Перец покачал головой.
— Технически, конечно, возможно, но вот этически… Видишь ли, затащить сюда кого-нибудь против воли я не могу, да и не хочу. И если тащить оттуда, то придется выискивать какого-нибудь сочинителя, который не прочь прогуляться сюда. Или придется его уговаривать. Морока. И времени много уйдет. А нам дела надо делать, я же говорил. Так что придется тут кого-нибудь отыскать. Какого-нибудь таланта.
— А если на память стихи почитать? — предложил я. — Или по книжке. В городе наверняка библиотека есть…
Я указал вниз.
— Не пойдет. — Перец тоже поглядел вниз. — Книжку-то мы, конечно, можем найти, а вот почитать… Тут талант нужен. Или сам автор. У тебя есть талант?
Ну, я, само собой, скромно промолчал.
— Вот и я о том же, — покивал Перец. — Но ситуация не столь безнадежна. Помнишь поэтический ристаж? Там паренек еще был, Ракитченко…
Я покачал головой.
— Не помнишь?