Снегопад
Шрифт:
— Статус-кво восстановлено, — сказал я с облегчением.
А Володя на радостях сделал себе огромный бутерброд с колбасой.
Потом мы на несколько дней ушли в море, а когда вернулись, то обнаружили, что «боевые действия» возобновились…
Марина лежала с книгой на кровати. Я сел рядом и обнял ее. Она поморщилась:
— От тебя чем-то пахнет. Машинным маслом, что ли?
— Сливочным, — сказал я. — Что ты читаешь?
— «Три товарища». Дивная книга. Знаешь, Сережа, я думала о нас с тобой…
— Прекрасное занятие, — одобрил я.
Она провела пальцем по моей щеке.
— Я
— Я тоже.
— Вот видишь. Мы бы чудесно провели время, правда, милый?
— Правда. Подожди немного, скоро я стану адмиралом — и у нас будет машина.
— Скоро! — Марина засмеялась и спрыгнула с кровати. — А теперь я тебя покормлю.
Но я поймал ее за руку и усадил рядом.
— Не торопись. Расскажи, как ты тут жила без меня.
В ее глазах появилось жесткое, сосредоточенное выражение, знакомое мне еще с того дня, когда я впервые увидел ее на стадионе в белом фехтовальном костюме, перед боем на рапирах.
— Сережа, — сказала она. — Я написала на эту нахалку заявление вашему начальнику политотдела.
Меня будто тугой волной отбросило от нее.
— Но ты не отправила его?!
— Не кричи. Конечно, я отправила.
Мне захотелось ударить ее, швырнуть в нее чернильницей. Мне захотелось возненавидеть ее. Если бы я мог!..
Тягостно вспоминать все это. Меня вызвал начальник политотдела и положил передо мной на зеленое сукно стола ее заявление. Круглые буквы мячами прыгали перед глазами, с трудом связываясь в какие-то нелепые фразы о просушке белья, невоспитанных детях, пережоге электроэнергии, еще о чем-то… У меня стали мокрыми виски и ладони, я плохо слышал, о чем говорил начальник. Но смысл его слов был понятен: я должен воздействовать на жену.
Воздействовать! Я шел домой как на плаху. Я старался неслышно проскользнуть мимо двери Фомичевых. Я убеждал Марину, просил, требовал.
— Ты не хочешь меня понять, — говорила она в ответ. — Просто я люблю справедливость.
— Кляузы — вот что ты любишь.
— Неправда! Не смей так говорить!
Я брал ее за плечи:
— Послушай, Марина, откуда в тебе эта злость? Эта страсть к писанине?
— Я люблю справедливость, — твердила она.
— Ты любишь только себя.
— Вот как? Все вы тут чистые ангелы, одна я злодейка…
Это было мучительно. Мы засыпали, отвернувшись друг от друга.
Неделями я не приходил домой. Володя внешне держался, как всегда, но я чувствовал, что между нами встала глухая стена отчуждения. Товарищи стали сторониться меня. Однажды, проходя по причалу, я услышал, как незнакомый офицер сказал другому: «Это муж той Колпаковой, которая пишет заявления».
В начале июля Марина заявила, что уезжает в Ленинград.
— В этой дыре, наверно, никогда не бывает лета, — сказала она. — Мне надоело мерзнуть.
Действительно, погода никак не налаживалась, шли дожди, туманы стелились над сопками, цепляясь за них, как табачный дым за сукно.
Я не удерживал ее, она уехала.
Странно мне было получать ее письма. Круглый твердый почерк как бы жил отдельно от слов. Я предпочел бы, чтобы она писала какими-нибудь стенографическими значками,
«Может быть»! Я показал Володе эти строчки, и мне стало легче.
В свою комнату я почти не наведывался: что мне было там делать? Я даже по этой улице старался не проходить, чтобы не видеть нашего темного, как пещера, окна.
Незаметно, неслышно пролетело серо-голубое полярное лето, и снова свирепым норд-остом ворвался октябрь. Мой отпуск был уже недалек, как вдруг — неожиданная телеграмма: «Выезжаю».
На этот раз я встретил Марину не в Мурманске, а на причале рейсового катера. Знакомо пахнуло на меня ее духами, но сама она опять была новая: тихая и очень ласковая. Тот вечер я помню до мельчайших подробностей. Марина сказала, что ей нужно серьезно поговорить со мной, но дома она не хочет — соседи услышат. Мы вышли в сивые сумерки. Сыпал снежок, мелкий и твердый. Зима производила первую разведку. Марина взяла меня под руку и, переступив черными сапожками, пошла в ногу.
— Почему ты улыбаешься? — спросила она.
— Не знаю. Просто так.
— Сережа, я много думала о нас с тобой. И советовалась с папой.
— Папа — это голова, — сказал я.
— Ты можешь быть хоть немножко серьезным? Так вот: мы должны уехать с Севера.
Я посмотрел на нее:
— Почему?
— Из-за климата, конечно. У меня очажки в легких, ты знаешь.
Мы поднялись на пологую скалу и прошли мимо освещенных окон столовой, известной под названием «Ягодка». Дальше начинался «Чертов мост» — длиннейшие мостки, которые, падая и взлетая, вели через овраг в старую часть города.
Из оврага тянуло острым холодом…
— Я знаю, что твои очажки зарубцевались еще в детстве. Чего ты о них вспомнила?
— Зарубцевались, но следы остались. Но дело не в этом.
— В чем же?
Марина быстро взглянула на меня и обеими руками обвила мою руку.
— Я привезла хорошую справку. Тебя не имеют права держать здесь, если жена больная.
— Но ты не больная.
— Господи! — с досадой воскликнула она.
Некоторое время мы шли молча. Отчужденно постукивали по деревянным мосткам ее каблуки. Снег усилился и стал мокрым и липким.
— Марина, — сказал я, остановившись и взяв ее за плечи, — очень прошу тебя: не будем больше об этом говорить.
Лицо ее было красиво сейчас, как никогда.
— Просто ты не хочешь, чтобы я была с тобой.
— Очень, очень прошу тебя, Марина…
— Да, не хочешь. А если хочешь — напиши рапорт и приложи мою справку. Тебя переведут на юг, и мы всегда будем вместе.
Снег повалил густыми мокрыми хлопьями. Я что было сил стиснул ее плечи.
— Здесь совсем не плохо, Марина. Ты привыкнешь и увидишь, что не плохо. И служба у меня как будто хорошо идет. Разве не все равно, где жить? Есть места в тысячу раз хуже. Ты привыкнешь… — Я говорил и говорил, торопясь и пугаясь жесткого выражения, появившегося в ее глазах.