Снега
Шрифт:
Л е н и н. Вот, Георгий Максимович, мы с вами марксисты, изучаем политэкономию и не подозреваем, что существуют еще «духовая» и «дымовая» подати. Уверен, что и народники не подозревают, хотя на каждом углу клянутся, что никто лучше их не знает русский народ… (Никифору.) А не кажется вам… Простите, как вас зовут?
Н и к и ф о р. Никифор Ксенофонтович.
Л е н и н. Не кажется ли вам, Никифор Ксенофонтович, что вы никакой не борец за правду, а просто-напросто нехороший, недобрый человек?
Н и к и ф о р (опешил). Ну уж это, господин хороший… позвольте.
Л е н и н. Да, злой, мстительный и несправедливый человек.
Н и к и ф о р. Это, как говорится, извините-подвиньтесь. (Торопливо
Л е н и н (ходит). Каков тип! Мерзость! И ведь прикрывается фразой о своем рабочем происхождении. Весь с головы до пят пропитан мелкобуржуазной психологией. (Натыкается на моток проволоки.) Вы знаете, Георгий, что вот этот самый претяжеленный моток медной проволоки приволок сюда из Силезии русский крестьянин? Да-да, из самых Катовиц приволок. Не знаю уж, почему он его тут оставил, но тащил он его явно с определенной, прямо-таки удивительной целью. Хочет, как выразился этот крайне несимпатичный субъект, у себя на Смоленщине «динаму» построить. Не «динаму», вероятно, а электростанцию. Это же поразительно! А вы, Георгий, уверяли, что нам с вами рано думать об электрификации России. А мужик уже думает! И не только думает, но и действует. О, русский мужик — умный, дотошный, он понимает, что на сохе-матушке Россия далеко не уедет. А представляете, какие масштабы примет творческая самодеятельность масс после победы революции! (Мечтательно.) Электрификация сделает условия труда более гигиеничными, избавит миллионы рабочих от дыма, пыли, грязи, ускорит превращение грязных, отвратительных мастерских в чистые, светлые, достойные человека лаборатории. Электрическое освещение и отопление — особенно — избавят от тяжких забот миллионы «домашних рабынь»…
Из дома в сарай с тяжелым ведром проходит Т е р е з а.
…как эту же пани Терезу — от необходимости убивать три четверти жизни в смрадной кухне.
Т е р е з а (остановилась). Вы обо мне, что ли?
Л е н и н. И о вас — тоже. Я говорю, пани Тереза, придет день, и женщина будет раскрепощена от непосильного домашнего труда.
Т е р е з а. Дай-то бог… Ксёндз давно уже обещает — рай на небе. А на земле, видно, так каторжной лошадью и подохнешь. (Уходит.)
Л е н и н (с горечью). Не верит! (Резко повернулся к Кожухову.) Ничего! Придет время — поверит. А нам — надо работать, перековывая нашу мечту в действительность. Это я уже говорю в ваш, уважаемый Георгий Максимович, адрес. Ведь строить первые электростанции в послереволюционной России придется вам, не мне. Кстати, как у вас подвигается работа по систематизации данных об уровне электрификации передовых капиталистических стран, той же Германии, например?
К о ж у х о в. Я сделал почти все, о чем вы просили, Владимир Ильич, но… честно говоря, начавшаяся война выбила меня из колеи, я ничего не могу сообразить. Надежда Константиновна понесла вам свежие газеты. Позавчера в Берлине рейхстаг единогласно утвердил военный бюджет. Социал-демократы, как один, проголосовали за войну.
Л е н и н. Это конец Второго Интернационала… (Нервно заходил.) Не сегодня-завтра, теперь в этом нет сомнений, интересы рабочих предадут социал-демократы других стран… Мир будет втянут в небывалую бойню. Миллионы трудящихся станут убивать друг друга. Во имя чего? (Остановился.) И тем не менее надо мечтать, ибо мечта, Георгий, как раз возникает тогда, когда трудно, когда чертовски трудно жить, бороться, работать. И чем труднее человеку, тем ярче мечта, озаряющая его. (С лукавой улыбкой.) Вы что — не верите в нашу конечную победу?
Доносятся шум, плач и причитания женщин.
Что это?
К о ж у х о в. Новобранцев
Л е н и н (вслушивается). Это так напоминает мне Россию… (Пауза.) Поляки едут убивать русских. За что, почему? Потому что германскому империализму мало Силезии, русскому монарху мало Королевства Польского, а австро-венгерскому — Галиции. И в такой момент, когда только единение революционных слоев пролетариата всех воюющих стран может остановить кровопролитие, господа социал-демократы голосуют за войну! За империалистическую, несправедливую войну. Позор! В данной ситуации я не вижу иного выхода, кроме как начинать немедля борьбу за поражение. Да-да, за поражение русского правительства в этой войне. Георгий Максимович, необходимо срочно связаться с Карпинским в Женеве, чтобы он немедленно прозондировал почву относительно издания брошюры о войне. И вообще настало время подумать о переезде в нейтральную страну. Отсюда нам будет невозможно — и уже невозможно — осуществлять связь с Петербургом и Москвой. Завтра Виктория выезжает в Россию. Нужно, чтобы товарищи были в курсе насущных задач сегодняшнего дня. Особое внимание следует уделить вопросам агитации среди солдат, отправляющихся на фронты. Не война до победного конца, а война этой войне…
Из дома выходит В и к т о р и я.
К о ж у х о в. Я свяжусь с Карпинским, Владимир Ильич, но…
Л е н и н. В чем дело, Георгий?
В и к т о р и я. Георгий Максимович удручен моим отъездом.
Л е н и н (нахмурился). Вы прекрасно знаете, Георгий, что отъезд Виктории вызван не чьей-либо блажью, а связан с опасным и ответственным заданием.
К о ж у х о в. Но куда успешнее она выполнит это задание, если я буду находиться рядом с ней. (Короткая пауза.) Тем более что я только что сделал Виктории предложение и она ответила согласием.
Л е н и н. Да? (Озадачен.) Что ж, этот, прошу прощения, «ход конем» прибавляет ситуации драматизма, но не исключает беспрекословного выполнения Викторией полученного задания. (Прошелся, подошел вплотную к Кожухову.) Вы думаете, царь и его присные забыли, что в пятом году студент технологического института Георгий Кожухов был главным мастером по изготовлению бомб для Красной Пресни? Вам мало четырехлетней каторги? Вы соскучились по звону кандалов? (Несколько секунд с любовью смотрит на Кожухова, потом — жестко.) Нет, уважаемый товарищ Кожухов, мы с вами — рядовые члены партии, и воля руководящего ядра партии для нас с вами — закон. (Резко поворачивается к Виктории.) Виктория, почему молчите вы?
В и к т о р и я. Я говорила Георгию Максимовичу, что это невозможно. (С малой долей надежды.) Я не ошиблась?
Л е н и н. Не ошиблись, да. Гм… Так о чем, бишь, я? (Виктории.) Вы собрались? Успели управиться?
В и к т о р и я. Да, мне помог Георгий.
Л е н и н (на секунду задумывается и — решительно). Нет, Виктория, еще раз — нет! Все-таки — нет! Вы поедете одна. И — никаких разговоров. Да, это жестоко, знаю. Вообще, должен сказать вам, господа революционеры, быть членом партии коммунистов — дьявольски нелегкая штука.
Шум, крики. Вбегает П а в е л — его лицо в крови, он бессильно опускается на моток проволоки. Из дома выходит Т е р е з а.
Что случилось? За что они вас?
П а в е л. Били — не спрашивали… (Сплевывает кровь.)
Т е р е з а. Узнали, что русский, наверное.
Л е н и н. Виктория, уведите товарища в дом и сделайте ему перевязку.
Виктория уводит Павла. Появляется г р у п п а возбужденных к р е с т ь я н — мужчин и женщин, среди них — М а р и я.