Снег
Шрифт:
— У меня чертовски болит голова и я дьявольски хочу пить!.. — поколебавшись между скромностью и честностью, я плюнул и выбрал второе.
— А, ясно, — сказала она, бросила швабру и ушла.
Я уж было подумал, что она просто решила покинуть комнату, чтобы не видеть мою болезненную рожу, когда осознал, что если она прыгает со шваброй, то, вероятно, является прислугой, а значит, с большой вероятностью все-таки вернется и принесет мне воды. Она вела себя как ребенок со странными наклонностями (убрать; воспитать; и в то же время танцевать со шваброй и бестактно уйти без объяснения и уважения), и это вызвало во мне какое-то
— Черный хлеб, кандалы? — Спросила она, глядя на меня, полулежащего, сверху вниз, как всевластная аристократка на бедняка, просящего подаяния. Но во мне жило какое-то необычно четкое понимание происходящего и этой дамы в том числе.
— Будьте добры, завтрак, — я ухмыльнулся во весь рот.
— Может быть, все-таки черный хлеб и кандалы? — Она возвела очи к потолку и отвернулась, не дожидаясь ответа.
На подносе, который был мне подан, была каша, явно на воде, и диетическое яйцо; сделав недовольное и удивленное лицо, я выжидательно посмотрел на нее.
— Ничего не могу поделать, мастер сказал, вам только такое сначала и давать, вы ведь больны, — Она даже не пыталась сказать хоть что-нибудь уважительно.
— Я долго был без сознания? — догадался я.
— Во всяком случае, еще немного, и ваш полумертвый вид надоел бы мне до чертиков, — у нее был достаточно низкий для женщины голос, впрочем, женщины в Румынии все такие; но ее голос был чуть более певучим, чем все предыдущие, убаюкивающим, и в то же время резким.
— Где я?
— В замке графа Драгоса, моего мастера, — сказала эта странная женщина и пнула мыском черной туфли какую-то упавшую шкатулку. Шкатулка ударилась о стену и развалилась, и эта удивительная дама тотчас же смела ее шваброй в ту кучу мусора, которая уже успела скопиться за те скудные минуты уборки, которые были здесь произведены. Всё это было сделано с таким видом, будто всякая шкатулка — стандартный мусор, и все служанки мира только тем и занимаются, как бьют шкатулки о стены и потом сметают обломки.
— Как вас зовут? — спросил я у неё, колеблясь между восхищением и иронией.
— Марта, — горничная скривила губы. — А вы кто?
Я хмыкнул, думая о том, что в любом другом доме, даже в самом бедном доме Трансильвании, меня бы спросили: «Могу ли я узнать ваше имя, добрый господин?» — и это было бы ещё не самой вежливой формулировкой. И только в замке графа ко мне обращаются столь бесцеремонно.
— Александр, — ответил я и твердо решил перещеголять наглую служанку в самоуверенности. — Я самый, вашу мать, известный парень после короля.
Это было из серии «все шкатулки — стандартный мусор».
— Да ну, я что-то вас не припомню, — Марта отвернулась и невозмутимо собрала мусор в мешок. — Наверное, вы были самым известным парнем после предыдущего короля, так?
— Я что, выгляжу таким старым? — наигранно изумился я.
— Нет, вы выглядите таким неизвестным, — без тени манерности парировала Марта и ушла, унеся с собой поднос и мешок с мусором.
Я снова хмыкнул и тотчас же уснул.
Когда я очнулся в следующий раз, я чувствовал себя уже гораздо лучше; и когда я позвонил
— Ешьте, ешьте, — приговаривала горничная. — А то вы такой бледненький, прямо как мой хозяин.
Когда я спросил, дома ли граф, Марта кивнула и сообщила, что он желает меня видеть сразу, как только я сочту свое состояние нормальным. Я ответил, что считаю свое состояние нормальным, Марта засмеялась и помогла мне встать; и, надо признать, если бы не ее твердая рука, я бы тотчас свалился бы обратно на подушки, потому что голова кружилась страшно.
Поэтому под взглядом Марты, вновь полным бабушкиной укоризны, я сдал позиции и согласился, что мое состояние сложно счесть нормальным.
Но через день я счел, что еще немного, и смогу прыгать со шваброй, как прислуга графа, так что вполне можно поинтересоваться его здоровьем вживую. Ну и продемонстрировать собственное.
Несмотря на то, что я чувствовал себя бодрым, Марта крепко держала меня под руку, как будто боялась, что я упаду и меня тоже придется смести, как мусор. Мы спускались по длинной-длинной круговой лестнице, потом долго шли по какому-то коридору, где было много дверей и портретов, затем какие-то залы с удивительно высоким потолком — весь маршрут был словно рассчитан на то, чтобы поразить меня размером и красотой замка, полного слегка упаднической и слишком холодной роскоши — и, наконец, нужная комната. То, что комната нужная, я понял по тому, что Марта остановилась, придирчиво меня оглядела и отряхнула мои плечи от теоретической пыли; затем, коротко постучавшись и не дожидаясь ответа, лениво подтолкнула дверь ногой, в очередной раз обнаружив страсть к пинанию и толканию ногами, и в буквальном смысле ввела меня внутрь.
Комната, против ожидания, оказалась небольшой и даже почти уютной; несмотря на то, что стены, как и все остальные стены в замке, были сложены из крупного странного камня, отливавшего темно-синим, а потолок был слишком высоким и терялся во мгле. Справа в углу был большой камин, у которого стояло несколько кресел, обитых красной кожей, и в одном из них — в том, которое было обращено к камину и отвернуто от нас — сидел кто-то достаточно высокий, чтобы его белобрысая макушка выглядывала над изогнутой спинкой.
Не то чтобы в Румынии светлые волосы — это редкость; в конце концов, в любой стране много приезжих. Тем не менее, я был удивлен.
— Господин Драгос, вы просили привести его, когда он будет в состоянии, — Марта.
Граф Драгос неторопливо встал (примерно так же лениво, как раньше вставал я) и так же неторопливо повернулся. Его необычно светлые волосы были собраны в строгий конский хвост, глаза поблескивали в свете камина. В целом его черты лица были идеально аристократичны. Ничего не скажешь, граф.
— Добрый вечер, граф Драгос, — я слегка склонил голову.
— Добрый вечер, сэр, прошу прощения, не знаю вашего имени, — легко отозвался тот, ничуть не чванливо, скорее, с легкой и необидной иронией.
— Александр, сэр. Меня зовут Александр.
— Было бы любопытно узнать, кто вы, — слегка склонив голову набок и прищурившись в полуулыбке, сказал граф. За этой фразой скрывалось какое-то странное любопытство, как будто даже большее, чем можно было бы проявить к обычному человеку.