Снег на Рейне
Шрифт:
Лилька вновь рассмеялась.
– Да! Не смейтесь, душа моя! У него точно в роду были евреи. Писал он это, писал, а потом придумал, как из этого всего можно сделать деньги. И дело пошло…
Лильке, в её непонятной ситуации, было как бальзам на душу послушать умного человека, да ещё и с врождённым чувством юмора, особым, замешанным на мудрости тысячелетий (не зря же водил их по пустыне Моисей!), быстром уме, остром языке и необычном этом еврейском говорке.
За шахматной доской тем временем между честолюбивыми учениками внезапно произошла рокировка. Послышались звуки оплеух, стук и треск, затем последовали пинки ногами враждующих сторон. Близнецы звучно и с явным удовольствием обменивались тумаками.
– Кирстен! – обратился шахматист к «старшей» (на пять минут), как она сама о себе говорила.
На том краю затихли.
– Предупреждаю! За неспортивное поведение буду штрафовать! Пятьдесят пфеннигов зa раз. Поняли? –
– Всё ясно. Поняли! – раздалось с того конца.
– А почему так много? – заныл Торстен, который всегда первый начинал ссору.
– Разговорчики в строю! – гаркнул Лев Маркович и озорно подмигнул Лильке. – Встречаются в Одессе давние знакомые. «Добренького утречка, Абрам Соломонович! Это ваши дети с вами?» Абрам Соломонович: «Тю! А где вы видите детей? Это ж разве дети? Это – сволочи!..»
Лилька и раньше слышала этот анекдот, но ей он казался не грубым, а, наоборот, ужасно смешным и скорее выстраданным и осознанным, как извечное непонимание отцов и детей, как сама жизнь этого народа, полная гонений, истребления и унижений, хотя униженными оказывались в конечном итоге сами же гонители… Через две минуты Лилька совершенно забыла, что ему за восемьдесят, что нос его был крючковатым, соответственно характерным описаниям внешности иудея, и в углу комнаты стояла клюшка, которую он при появлении столь молодой и очаровательной особы быстренько отставил в сторону. Общение с девушками молодит. Глаза Льва Марковича горели. Это были глаза мальчишки. Когда он увлечённо рассказывал что-то, то немножко напоминал Эйнштейна. Вот сейчас дурашливо высунет язык! Пожалуй, Лилька тоже могла бы пасть очередной «жертвой» его красноречия – будь он чуть помоложе и не люби так вареники своей Оксаны Петровны.
– А мне нравится Брэдбери… – продолжила прерванный диалог Лилька.
– Ну, это в вас говорит женское, чувствительное. Брэдбери писал жалостливые и меланхолические романы-антиутопии о душе человека, об упадке цивилизации, в которой нельзя иметь и читать книги, о том, как красива наша Земля из космоса, когда ты летишь к ней и через мгновение сгоришь и у тебя возникают вопросы: а что ты сделал хорошего на Земле, кому ты помог, кого ты любил?
– Я тоже люблю этот рассказ, – обрадовалась Лилька. – Точно не помню названия – «Время, вот твой полёт»? Нет. «Калейдоскоп», кажется… Это там космический корабль терпит крушение? Да? – Лилька вопросительно посмотрела на Льва Марковича, ожидая подтверждения, но её собеседник пребывал в глубокой задумчивости, устремив загадочный взор куда-то, видимо размышляя, а может, перебирая в памяти что-то своё…
Лильке вспомнился этот, на её взгляд один из самых сильных, до мурашек по коже в конце, рассказ Брэдбери.
Космонавт неумолимо летел к Земле, и в эти последние часы, оставшиеся перед смертью, размышлял, подводя весьма неутешительные итоги своего земного бытия. В сущности, он не сделал ничего хорошего в жизни, ничего стоящего, ничего… Если бы успеть! Если бы только сделать что-нибудь хорошее, доброе и знать, что СДЕЛАЛ!
– Он думал только об одном – чтобы в этот последний миг кто-нибудь увидел его… Ах, как бы ему этого хотелось! И всё-таки его последняя молитва была услышана, – восторженно подытожила Лилька. – Помните? Как там было? Мальчик на просёлочной дороге увидел падающую звезду и загадал желание. Вы ведь про этот рассказ?
– Да. Время, время… – непонятно ответил и не ответил Лев Маркович, всё ещё продолжая думать о чём-то. Встрепенулся. – Нуте-с, о чём бишь я? Так вот, выкиньте этот вздор из вашей красивой головки! Ваше время не стоит придумок Хаббарда! Читайте хорошую фантастику, – он помедлил. – Они тоже жгли умные книги. И до чего, спрошу я вас, это их довело? До чего? – он грустно показал головой в сторону близнецов, режущихся в шахматы так, что то и дело звенел шахматный таймер. – Вы меня, конечно, спросите, как этот самый Хаббард, больной на всю голову проходимец, смог сделать всем другим много неприятностей? Деточка моя! Я вам, конечно же, отвечу. И я знаю, что я вам отвечу правду, а вы можете думать себе что хотите, – Лев Маркович на минуту замолчал, видимо раздумывая, с чего начать свой рассказ. – Так вот… Он ещё ребёнком познакомился с неким Томпсоном, офицером медицинской службы США. Тот ездил в Вену к самому Фрейду учиться психоанализу. Знаете, что это такое? – перешёл наконец ближе к делу умудрённый не только шахматными хитросплетениями Лилькин собеседник.
– Да. На кушетке лежать и рассказывать.
– Ну да… И на кушетке тоже, – Лев Маркович помрачнел. – Но это самое приятное из всего. Человека подвергали гипнозу, и он во сне рассказывал тяжёлые, мучительные переживания из своей жизни. Это якобы помогало. Хаббард позже соорудил свой прибор, электропсихометр, и под гипнозом выведывал у своих адептов тайны, а потом использовал в своих целях. На каждого было заведено досье. Это началось,
– Какой особый вид? – не поняла Лилька.
– Выход тэтана из тела! – Лев Маркович разволновался. – Он её просто застрелил, негодяй! Были у него трения с властями. Он купил старый корабль, заставил молодёжь очистить его от ржавчины, покрасить и стал колесить на нём по океану – он-де гражданин мира – и читать свои сумасшедшие лекции на палубе под звёздным небом в океане! А, каков! Конечно, он там не всегда жил. Приедет, накомандует, пристрелит парочку свеженьких… – невесело пошутил Лев Маркович. – Почему-то все неврастеники, такие как Гитлер, обладали феноменальными способностями долго держать аудиторию. Как под гипнозом. Не зря фюрер любил весь этот оккультизм. Было в Хаббарде всё-таки что-то садистское. Так вот, – Лев Маркович закинул ногу на ногу, заговорщически придвинулся поближе, готовясь поведать, видимо, что-то особенно интересное. – Я вам уже сказал, что во время службы в войну морским офицером он гонялся за несуществующей подводной лодкой?
– Как? – Лилька кивнула и посмотрела на шахматиста круглыми от удивления глазами, что его рассмешило.
– А вот так! Никакой лодки на самом деле не было. Судя по всему, он сам эту лодку и придумал, – Лев Маркович наслаждался, видя изумление Лильки. – Да… Тот ещё артист был. Так вот, на обратном пути он начал стрелять по острову, принадлежащему мексиканцам, в движущихся людей. Но они ведь были союзниками США! Почему он так поступил?! Уничтожил «условного» противника? Так развлекался? В общем, наверху поняли, что он неадекватный, и списали, – Лев Маркович посмотрел на Лильку с вселенской печалью. – Сколько он народа сбил с пути истинного, за то я молчу. Мама моя! И всё больше молодёжь. Вот как вы, золотце моё! Но они же верили, верили этому проходимцу с его приспешниками! – Лев Маркович в сердцах треснул кулаком по сухим коленкам. – Им нужны были души этих людей! Чистосердечные, жаждущие познания! А какое «знание», скажите мне на милость, могла дать эта больная голова? Человек человеку – волк? Кто не с нами – тот против нас? Опять деньги, деньги, деньги… Насчёт грошей, кстати, у него голова всегда исключительно работала. Вытрясал он адептов до последней полушки. Причём они «добровольно» всё несли в церковь сайентологов. А вот когда понимали, что это мошенничество, а попросту – обираловка, то многие хотели выйти из организации…
Лилька вся превратилась в слух. Руки и ноги у неё похолодели.
– Людей увозили. Держали их где-то на безлюдных ранчо чуть ли не на цепи, били, люди отдавали все деньги в организацию, не смели слова сказать или воспротивиться. Им запрещали общаться с родителями, детьми, мужьями, если один член семьи выходил или не хотел вступать в организацию…
– А откуда вы так хорошо знаете о них? – удивилась Лилька.
– Да и у нас дураков было много. Увлекались. Один мой друг, священник, боролся с ними, боролся, собаку съел на этой секте, и я об этом всём много наслушался от него, – Лев Маркович задумался, вспоминая, наверное, что-то своё, может, и этого друга. – А теперь скажите, как всё это касается вас, девочка моя? Ну? Теперь ваша очередь рассказывать про вашего змея-искусителя.