Снадобье для вдовы
Шрифт:
— Это правда? — прошептал мальчик, обращаясь к Улибе.
— Правда, и ничего, кроме правды, — кивнул тот. — Клянусь моей бессмертной душой, если это не так. Мы просто невинные путешественники. И теперь, думаю, ты сможешь подкрепиться еще получше.
Наступило долгое молчание, лишь время от времени нарушаемое похрапыванием и бурчанием Нарсиса, который по-прежнему мирно спал, пока мальчик разделывался с цыплятами, рисом и хлебом.
— Премного вам благодарен, сеньоры, — сказал он торжественно, что выглядело несколько чудно. — Я был очень голоден.
—
— Я был по другую сторону ручья, — сказал мальчик. — Перешел его вброд, надеясь попросить у вас кусочек хлеба, но когда увидел, что вас так много…
— На этот счет мы не волновались, — сказал сержант. — Теперь, когда ты знаешь, кто мы такие, могу спросить твое имя?
— Конечно, господин, — ответил мальчик после краткого испуганного молчания. — Меня зовут Жиль.
— И ты путешествуешь по этой местности с разрешения своего хозяина? — полюбопытствовал сержант и добавил: — Бежать бесполезно! — когда Улибе вновь схватил за запястье вскочившего в панике мальчика. — Мы не занимаемся отловом беглецов, разве только по приходу Его преосвященства.
— Его преосвященства? — с любопытством спросил Улибе. — Никогда не подумал бы, что ему было бы интересно посылать своих людей с подобной целью.
— При мне такого и не случалось, — улыбнулся сержант. — И я, конечно, не стал бы принимать приказы ни от кого другого, в том числе и от твоего хозяина, парень. Но зачем пускаться в бегство? Ты должен понимать, что теперь ты превратился в цель для всяких воришек и злоумышленников. Да и работорговцев заодно.
— Потому-то я и пустился в бега, — пояснил мальчик, переводя взгляд то с сержанта на Улибе Климена, то обратно. — Кухарка тайком рассказала мне, что слышала, как моя хозяйка обсуждала с работорговцем, сколько она за меня получит.
— Зачем ей это понадобилось? — полюбопытствовал сержант, пристально глядя на мальчика. — Разве ты раб, которого запросто можно продать?
— Нет, — замотал головой тот, — ничуть не бывало. Но порой я очень неуклюжий, — добавил он, глядя себе под ноги, — и ломаю разные вещи. В последний раз, когда я кое-что сломал, моя хозяйка так разозлилась, что избила меня и на целые сутки заперла в кладовке.
— Но это же не причина продавать паренька в рабство, — удивился Доминго.
— Что верно, то верно, — кивнул Улибе. — Подумаем вот о чем. Если она его продаст, то избавится от него и в то же время заработает денег. Если при этом она найдет кухонного мальчишку потолковее, вопрос будет решен раз и навсегда.
— Если бы все рассуждали так же, то вряд ли кто-то из поварят избежал бы продажи в рабство, — заметил сержант.
— Но как она собиралась объяснить твоей семье, что ты куда-то пропал? Это было бы весьма затруднительно, — сказал Улибе.
— У
К этому времени Нарсис проснулся и с большим интересом прислушивался к рассказу беглеца.
— Но это невозможно, — вмешался он в разговор. — Даже если у тебя нет семьи, продать мальчика-христианина невозможно.
— Это чистая правда, — сказал Улибе, — но корабли, отплывающие из Барселоны, везут много христианских детей, чтобы потом продать их по, высоким ценам на иностранных рынках. Деньги без задержек переходят из рук в руки, попутный ветер — и мальчик или девочка уже не корабле, идущем вдоль побережья, причем быстрее, чем они сообразят, что происходят. Если капитана корабля допросить, — а такое случается не так уж часто — он может сказать, что мальчик — это араб, захваченный в бою. Кому до него какое дело?
— Зато парню дело есть, — возразил стражник. — Все, что ему требуется, это сообщить все первому попавшемуся чиновнику христианского происхождения.
— Ага. Только потом он узнает, что если попытается это сделать, ему отрежут язык, — сказал Улибе. — Ты живешь слишком далеко от моря, мой добрый Нарсис. Кстати, приятель, ты умеешь читать и писать? — Он повернулся к мальчику.
— Д-да, — с колебанием сказал мальчик, — немного.
— Предлагаю тебе научиться как следует, — усмехнулся Улибе. — В том, что ты умеешь писать, есть свои плюсы. Потому что раз ты можешь что-то написать, не имеет смысла отрезать тебе язык, а свои обвинения ты сможешь изложить на бумаге в письменном виде. Раб без языка может работать, а без рук — нет, и деньги, уплаченные за него работорговцем, уйдут впустую. Это с практической точки зрения… Стало быть, ты сбежал. Умный парнишка. В подобных обстоятельствах я бы тоже, наверное, задал стрекача.
— Полагаю, таковыми обстоятельства и были, — произнес сержант. — Откуда именно ты сбежал?
— Не могу вам сказать, сеньоры, — вновь с панической ноткой в голове отозвался мальчуган. — Я точно не знал, где располагался этот дом.
— Но тебя же растили братья в сиротском приюте?
— Так оно и было, — кивнул тот. — Мои родители умерли, а потом братья, присматривавшие за мной, поместили меня в эту семью на место кухонного работника.
— Почему же, дружок, вместо этого они не попробовали научить тебя чему-нибудь — торговать, например? — спросил Улибе.
— У братьев было слишком мало денег для того, чтобы отдавать всех в ученики, и что у них было… — Он замолчал, подыскивая подходящее слово. — Они тратили на тех, кто проявлял способности к какой-нибудь профессии, — покраснев, пробормотал он.
— Что ж, думаю, они ошиблись, — сказал Улибе. — Ты кажешься мне достаточно разумным малым. Ты наверняка очень быстр — почти столь же, сколь и я, а людей с такими быстрыми руками, как у меня, поверь, немного. И тебе еще очень повезло, что я сейчас пребываю в добром расположении духа, — улыбнулся он. — А то я продемонстрировал бы тебе, что такое ловкий карманник.