Смутные дни
Шрифт:
'2 марта 1917 года в Пскове произошло событие, которое потрясло Российскую империю: император Николай II подписал манифест об отречении от престола. В окружении генералов и представителей Государственной думы, под давлением революционных волнений в Петрограде, царь уступил трон, передав его своему брату, великому князю Михаилу Александровичу. Однако Михаил отказался принять корону, оставив страну без монарха впервые за триста лет династии Романовых. Улицы столицы бурлят: одни ликуют, видя в этом начале новой эры свободы, другие
Отречение стало кульминацией нарастающего недовольства: война, голод и забастовки подточили веру народа в самодержавие. Петроград охвачен стачками, солдаты присоединяются к рабочим, а гарнизоны отказываются подчиняться приказам. Временное правительство, сформированное Думой под руководством князя Георгия Львова, обещает провести выборы в Учредительное собрание и установить порядок. Но в вагонах поездов и на сельских сходах уже звучат вопросы: сможет ли новое правительство удержать страну, раздираемую войной и внутренними распрями? Многие опасаются, что уход царя — лишь первый шаг к ещё большим потрясениям.
По слухам, Николай II и его семья находятся под охраной в Царском Селе, а некоторые источники утверждают, что бывший император готовится покинуть Россию. В народе множатся домыслы: одни верят, что он уедет в Англию, другие говорят о тайных переговорах с немцами. Пока же Россия стоит на распутье: крестьяне ждут земли, солдаты — мира, а рабочие — справедливости. «Русское слово» призывает читателей сохранять спокойствие и верить в будущее, но в воздухе витает тревога. Конец монархии открывает новую страницу, но никто не знает, будет ли она написана пером свободы или кровью раздора'.
— В газетах сейчас мало правды, — вдруг сказал кто-то, отвлекая Ивана Павловича от статьи.
Доктор поднял взгляд. Перед ним стоял высокий худой человек в круглых очках.
«Интеллигент», — тут же почему-то всплыло в голове у Ивана Павловича, хотя внешний вид не наталкивал на такие выводы: старые ботинки в грязи, на брюках виднеются заплатки, пальто залоснившееся, мышиного цвета, весит мешком, на голове — университетская фуражка, похожая на блин.
«Может быть, шарф?» — продолжил гадать доктор.
Длинный зеленый вязанный шарф был накинут на шею незнакомца в несколько колец и походил на огромного удава. С этим шарфом незнакомец выглядел как-то иначе, чем все остальные, словно выделяясь из толпы.
— А где ее, этой правды вообще много? — расплывчато ответил доктор.
— Где? — словно бы у самого себя переспросил незнакомец, чуть прищурившись. — Хм… раньше, бывало, в книгах. Теперь — разве что в лицах. Вон, посмотрите, — он кивнул в сторону солдатской группы у паровоза, — у того, с перебинтованной рукой, правды больше, чем в трёх последних номерах «Русского слова». Такие вещи рассказывает про фронт — я постоял немного, ненароком послушал, так чуть не поседел. Страшное говорит.
Иван Павлович машинально взглянул туда. Солдат стоял, покачиваясь
— Вы, стало быть, доктор? — спросил незнакомец.
— Да. Полевой хирург, — машинально кивнул Иван Павлович. И вздрогнул: — А вы как догадались?
— Я очень проницательный! Вижу людей насквозь! — загадочно произнес незнакомец. И вдруг улыбнувшись, добавил: — А еще от вас карболкой пахнет! Я этот запах хорошо знаю!
Иван Павлович рассмеялся.
— Ловко! А вы?..
— А я… — Незнакомец пожал плечами, махнул рукой. — Так. Преподавал словесность в Елисаветграде. Нынче собирался ехать в Петроград. Хотел к брату, а теперь не знаю — жив ли он. Он в Думе служил. При Временном комитете, вроде. Да и будет ли мне рад? Мы с ним никогда близки не были. А вообще мне хотелось бы туда, где потише.
— А вы уверены, что в Петрограде спокойнее? — усмехнулся Иван Павлович.
— Уверен, что неспокойно везде, — ровно ответил тот. — Просто в Петрограде хотя бы видно, почему неспокойно. Впрочем, знаете, я и сам, по правде говоря, не знаю куда мне на самом деле надо. В Петроград не поеду.
Доктор промолчал. Из глубины платформы донёсся гул — то ли митинг, то ли просто кто-то кричал, вдохновлённый новым временем. Опять лозунги, опять красные ленточки на шинелях. Лица то оживлённые, то обиженные, то испуганные.
— Всё будто бы меняется, а запах тот же, — задумчиво пробормотал незнакомец. — Порох, уголь и чужая кровь.
Иван Павлович посмотрел на странного собеседника чуть внимательнее. Сквозь очки блестели усталые, но живые глаза. Лицо худое, обветренное, с плохо выбритым подбородком. Како-то он не такой, в самом деле. И дело не в зеленом шарфе.
— И что же, не знаете куда ехать? — продолжил расспрос Иван Павлович.
Незнакомец улыбнулся.
— Нет, ну конечно же знаю. Это я так, в общем конечно же говорю, — незнакомец тяжело вздохнул, — про общий вектор направленности в нынешнее время. Хотя, знаете… Все говорят «смутное время», а по мне так это время возможностей. Тут вот давеча в газете прочитал, что есть вакансия сельского учителя. Подумал вот — а чем не работа? Вот и еду туда.
— Ну что же, учитель — это замечательно, нужная во все времена профессия, — кивнул Иван Павлович. — А что за село?
— Так это… Зарное называется.
Иван Палыч нахмурился, переспросил:
— Зарное? Погодите, как Зарное? Туда требуется учитель? Вы что-то напутали. Там же Анна Львовна Мирская, учительница своя есть, сколько я знаю. Всегда там была и будет. Не может быть такого, что в Зарное требуется учитель!
— Это я право не знаю, — пожал плечами собеседник. — Как так вышло, но вакансия открыта. Значит, уже не учительница получается ваша Анна Львовна. Может, уволилась? Бывает и такое. Не все выдерживают шумных детей. Увольняются и уезжают.