Смута
Шрифт:
– Нет, господин, не ведаем, – ответил Лавр.
– Я подскарбий нашего хорунжего.
– А что это – подскарбий?
– Это? – Пьяный призадумался, покрутил пятерней в воздухе. – Чин! Видите подводы? Все это добро нашей хоругви. Если вы с нами, то и вы в доле.
– Мы с вами! – быстро сообразил Аника.
Пройдя ворота земляного вала, обоз двинулся по дороге между шатрами к избам.
– Наши тоже за избами поехали. Это дело второго подскарбия.
– За избами? – изумился Аника.
– За избами. Приходим
Подскарбия звали Корнюхой, был он донской казак. В хорунжих ходил Сенька Милохов. Этот был из Калуги, из детей боярских, а теперь тоже в казаках. Хоругвь была частью отряда поляка Андрея Млоцкого, рыцаря воли и ничего, кроме воли, не желавшего ни себе, ни всей тупорожей России.
– Он нас тупорожими зовет! – веселился Корнюха. – А нам что? Она хоть тупая, рожа-то, да наша. У него у самого морда как у борзой. Мы его так и кличем промеж себя: Борзопес.
Из присмирелой Москвы попали Лавр с Аникой на великое гульбище.
– Вон наш терем, – показал Корнюха на высокий сосновый, крепко стоящий дом. – За сто пятьдесят верст привезли. Во Владимир ходили, а там над рекой село, в селе этом хоромы, а в хоромах хозяйка. Чтоб не плакала по дому, не убивалась, мы ее с собой взяли.
Перед самым домом из землянки вылез казак, растелешенный, довольный. Увидал духовных людей, обрадовался.
– Эй, ребята! А ну, благослови! – И вывалил перед дьяконом с псаломщиком свое мужское представительство.
– Сатана! – сорвался в петушиный крик Лавр.
– Да нет, ребята! Я – крещеный. Бабоньку сегодня на кафтан выменял. Ох и лапушка! Целый день с нею, оторваться не могу, а сила вся вышла. Глаза голодны, но эта штука, хоть отруби, не слушается.
Лавр и Аника стояли как оплеванные.
– Ребята, да вы обиделись?! Хотите лапушку? Мне ведь не жалко, коли сам рассопливился. Стойте! – Он ринулся в землянку и тотчас явился с ковшом водки. – Пей, ребята!
Подошел подскарбий Корнюха, заводивший во двор свои возы.
– Ты, сосед, моих новых людей не обижай.
– А я – обижаю? Я их пою, гулять со мной зову.
– Выпейте, – сказал Корнюха. – Нам, Зотик, однако, обедать пора. У нас строго. Ты же знаешь.
– Знаю, Корнюха. – Почтительность была в голосе казака.
Водку выпили, ноги перед крыльцом вытерли. Крыльцо, как лицо, – белое, выскребенное. В сенях обувку долой. Вошли в горницу. Светло, как у солнца во чреве. Вдоль стены четыре окна.
Стол со скатертью. На столе ложки лежат все серебряные. За столом под божницей – Павла. Кокошник на ней сплошь жемчугом
Снарядив стол, села на свое заглавное место, тогда и взялись все за ложки.
– Друг Павла, – спросил почтительно Корнюха, – не изволишь взять к нам двух новоприбывших, Лавра и Анику, людей духовных?
– Пущай живут, – молвила Павла. Все перевели дух, ибо слово этой женщины в ее доме было первым.
Аника отведывал кушанья с усердием, ибо такой еды отродясь не только не ел, но и на вкус не знал. После еды встали, помолились и опять… сели. Одна Павла пошла за занавески, где стояла постель. Туда же отправился Корнюха. Скоро там начались вздохи и движение. Аника завертел удивленно головой, а Лавр, подняв правую бровь, все прислушивался. Корнюха вышел довольно скоро, и за занавески пошел другой казак.
– Эх ты! – изумился Аника.
Ему тотчас объяснили:
– Павла наша жена, и нам она люба.
– Пошли-ка отсюда! – выскочил из-за стола Лавр, сграбастав Анику. Тот извернулся, выскочил из дружеских лап.
– Чегой-то я пойду? Нас тоже приняли. Ведь приняли? – спросил казаков Аника, красный, взъерепененный.
– Приняли, – сказали казаки, посмеиваясь.
Лавр сплюнул, но ему тотчас кинули тряпку.
– Вытри… Коли не хочешь, не можешь – иди на печь, поспи.
Когда настал черед Аники, дрожал он, будто лист осиновый. В спаленку юркнул, а на постели – без ничего! – уж такая пышность, такая белизна, что весь он стал одной жилой.
Павла за старание по голове его погладила.
– Ишь ты! Ростом мал, а больше и крепче, чем у тебя, у семерых нет.
Лавр на печи отсиделся от блудодейства.
После обеденного сна – спали кто на лавке, кто на полу – все отправились по делам. Поить, кормить лошадей, чистить большую стенобитную пушку. Пушка стояла во дворе. Хоругвь Сеньки Милохова была к этой громадине приставлена для охраны и, коль будет дело, для пальбы.
Вечером возле дома Аника увидел могутного, невероятной, знать, силы человека, стоящего на коленях.
– Опять приволокся! – изумился Корнюха.
– А кто сей дядя? – спросил Аника.
– Муж Павлы.
У Аники душа в пятки спряталась, но казак смело подошел к великану.
– Пожаловал?
Кузнец Пуд пугливо, с расторопной благодарностью закивал.
– Неужто выкуп принес?
– Принес, – склонил Пуд голову.
– Сполна?
– Сполна. Все сто рублей.
– Да где ж ты их взял?
– Купца ограбил.
– Может, и зарезал, купца-то?
– Прибил, – сказал Пуд. – Я раньше руку не мог на человека поднять. А теперь я… убивец.