Смута
Шрифт:
– Вы спрашиваете где? А каково прийти в такое огромное государство, как Россия, и сесть на трон?! Все потерять и прийти снова?!
Через свечу, через рубин вина – на князя обрушилась тьма высасывающего душу взгляда.
Вишневецкий, которому тоже было что спросить, свой вопрос задал:
– Сплетничают, будто вы, ваше величество, владеете тайной кабалы и всегда знаете, что будет завтра.
– О Господи! – искренне удивился Вор. – Устами сплетников мед бы пить. Я думаю, что даже дьяволу неведомо, какое именно событие потрясет мир завтра
Вор допил вино и снова наполнил кубок.
– Признаюсь, вчера я составил пирамиду на Шуйского и получил фразу темную, не поддающуюся разгадке: «Крушение, облаченное в черную ризу, гордо поднимет голову перед сонмом чуждого величия и обретет царство покоя и вечность».
– Что это за пирамида? – Глаза сенатора загорелись, как у любопытного мальчика.
– Я задаю моему оракулу вопрос в виде пирамиды, столбцов, ключей, далее производя сложение и вычитание и переводя числа в буквы, которые слагаются в слова… Если будет охота, я покажу вашей милости, как это делается… Давайте выпьем.
Нежность вина была коварна. Хмель ударил в головы, и Вишневецкий вдруг позавидовал солдатам.
– Когда я сегодня ехал к вам, из-под земли неслись такие визги и вздохи, что мне почудилось: земля поднимается и опускается. Военный лагерь все более превращается в лагерь наслаждений.
– Я это приветствую, – ухмыльнулся Вор. – Пусть русские дуры народят умных поляков… Вот только не знаю, как самому поступить. Пан Мнишек вытребовал договор о неприкосновенности дочери. Но ведь это неразумно. Наследник примирит самых непримиримых.
– Ваше величество, неужто вы подчинитесь насильственно взятому с вас обещанию, которое опасно не только для будущего вашего государства, но и для нестойкого нынешнего дня? Иные слухи взрываются сильнее, чем порох. Вор выпил бокал, изобразил смятение, перешедшее в покорность.
– Ваша милость, вы настаиваете, чтобы я пошел к Марине?
– Я настаиваю! – сдвинул брови Вишневецкий.
– Тогда выпьем.
И они еще выпили.
– Нет ли у вашего величества маленького гарема? – спросил князь.
– Для моего конюшего есть.
– Для кого, ваше величество?
– Я обнаружил вдруг, что высшая дворцовая должность – конюшего – вакантна. Будьте моим конюшим. И вот вам тысяча золотых.
Вор встал, открыл ларец с золотом.
– Тут как раз тысяча. Это ваше.
– Господи, благодарю тебя! Благодарю вас, ваше величество! – Адам Вишневецкий встал перед государем на колено. – И простите меня, но я просто умоляю вас пойти к царице и сделать наследника! Нам очень нужен наследник! У Шуйского наследника нет, а у нас будет!
Вор поднял с колен своего конюшего, обнял, поцеловал, усадил за стол.
– Я подчиняюсь гласу разума, – говорил он, водя пальцем в блюде с икрой. – Мне действительно нужно поторопиться с наследником.
– Поторопитесь,
– Но сначала мы выпьем.
– Вино благоуханно! – И тут Вишневецкого осенило. – Ваше величество! Вино пахнет, как ланиты юной девы.
– И не только как ланиты, – согласился Вор и крикнул Рукина: – Это золото в ларце доставь в шатер их милости, а их милость доставь в шатер… Ваша милость, вам к русоволосым или к черноволосым?
– Я люблю чернооких, чернобровых, с волосами как лен. – Рукин, сыскать! – приказал государь и вытащил наконец палец из икры, разглядывая икринки. – Тоже наследники, и я съем их, аки Крон.
И захохотал.
Марина Юрьевна открыла глаза. Вор стоял возле ее кровати, снимая штаны.
– Тихо! Пффы! – сказал он, губами отфыркивая бешеный взгляд красавицы. – Нам приказано.
И навалился, громадный и такой отвратительный, что не было силы ни кричать, ни биться телом.
Он утолил страсть быстро и, обессилев, лежал на ней, и капли пота скатывались с его лба ей на лицо. Отлежался, перевалился на бок, скинул через голову рубаху, догадался снять сапоги, стянул штаны с ног.
– А вот теперь я тебе покажу, кто истинный, – сказал он, и его пальцы, как щупальца осьминога, ужасая и нежа, прошли по ее телу, и тело ответило истерическим трепетом, и он снова насиловал, и Марина Юрьевна обливалась слезами, не умея пресечь своего соленого потока ни мыслью, ни чувством, ни бесчувствием. Все это было скотство, но сладчайшее.
Когда на следующую ночь он пришел к ней, она ждала.
– Нет, – сказала она, – только после венчания.
Ксендз Антоний Любельчиков венчал их 20 сентября и столь тайно, что даже родной брат Марины Юрьевны Станислав, бывший при ней в лагере, узнал об этом венчании через полгода.
Братья-князья Борис да Василий Ногтевы ужасались, ерепенились, но – упаси боже, чтоб громко! – шепотом, затворя землянку и даже свечу погасив.
Матвей Плещеев шустро гонял по окрестным деревням и собрал-таки сотни полторы крестьян, которые, бросив избы, бросив землю, готовы были крушить черепа и оттого называться вольными людьми.
Вор, приветствуя рвение Плещеева, наградил его деревенькой во Владимирском крае и, присовокупив к полутора сотням вооруженных дубьем мужиков две сотни из пришлого сброда и сотню донских казаков, назначил нести службу под командой ясновельможного пана Яна Павловича Сапеги.
– А ведь Сапега-то Троице-Сергиев монастырь собирается ограбить! – шептал Борис Василию. – Неужто Плещеев не боится гнева святого Сергия? Троицы?!
– Кто чего теперь боится? Боятся свое упустить. Боятся, что чужого не достанется. Вчера перебежали толпой купцы. Хотят дьяками служить Дмитрию Иоанновичу!
– А ему что? Ему всем угодить нужно. Это когда в Москве будет, тогда и спохватится! – Борис повздыхал в темноте, высек огонь, запалил свечу. – На всех у нас с тобой, Вася, суд, себя вот только забыли.