Смута
Шрифт:
– Вы, вековечные российские роды, – заповеданная моя дубовая роща! Будет ваше плечо крепко и надежно для государя вашего, и я, государь ваш, обнажа меч, приведу вам толпы покорных народов. Не на рабство, но к свету вашему. К истине истинных, к святому нашему православию.
– С поляками в обнимку? – спросил дерзкий Михаил Татищев.
– Без поляков нам Турции не одолеть.
– Сначала на войну вместе, а потом и в один храм на молитву. Латиняне спят и видят заполучить наши души.
– Латиняне много чего хотят, да на том же месте, куда их Господь поставил. И поляки много хотят. Дай им Северскую землю, дай Псков! Хотят, чтоб мы
– И послал Сигизмунду сто тысяч! – выпалил Татищев. – Я заплатил мой долг.
– А Мнишку отправил двести тыщ за какие глаза?
– Мнишек стоял за поруганную честь моего царского рода! Не ты, Татищев, – Мнишек! Те деньги пошли для твоей будущей царицы. У царя же с царицей казна общая. – И рассмеялся. – Ешьте, пейте! Споры для Думы, застолье – для дружбы.
Дмитрий ударил в ладоши, и слуги понесли на серебряных подносах новые кушанья.
– Телятина! – шепотом ужаснулся Василий Шуйский. – Телятина православному – как Магомету свинина. Вели убрать, государь. Бога ради!
– Не болтай пустое! – рассердился Дмитрий. – Что у царя на столе, то и свято.
– Телятина свята? – поднял и хватил куском мяса о стол Татищев. – Телятина свята?! На шестой неделе Великого поста?! В четверток?!
– Чем тебе телятина неугодна?! – изумился Дмитрий. – Да православный ли ты? Да есть ли на тебе крест? Латинянин ты гнусный! Оборотень!
– Защитите государя своего! – тише Шуйского сказал Дмитрий, отведывая одну за другой черные, как черной кровью налитые, клюквины.
Татищева выдернули из-за стола, поволокли из палаты прочь.
– В Вятку его, – сказал Дмитрий, не поднимая голоса, – от моего стола – и в Вятку. Держать его там в колодках. Да чтоб имени не ведали. Отныне – нет ему имени в земле Русской.
Был сон Дмитрию. Видел он, как заходящее за горизонт солнце закрыла черная луна и сделались сумерки. И пошла по земле, под черной луной, бесконечная чреда спящих на ходу людей. Вгляделся он и увидел: все их множество – один человек. Что это он. Кинулся прочь от своего сна, да чтоб скорее – на крыльях. Только те крылья были перепончатые, как у летучей мыши. Холодные.
Пытаясь избавиться от увиденного, он встал с постели и, хотя утро еще не наступило, вместе с охраной поехал выбрать место для потешной деревянной крепости, взятие которой должно было венчать будущие, скорые уже, свадебные пиры.
Указали пустырь за Сретенскими воротами. Место было красивое, просторное. Согласился.
Поскакал смотреть, как готовят дорогу, по которой приедет к нему его весна – благоуханный сосуд красоты – наияснейшая панна Марина.
Его армия собиралась под Ельцом. Продовольствие уже свезено, и пушки, и порох. На днях пришла и стала под Москвой новгородская рать, восемнадцать тысяч молодцов. Сойдет половодье, дороги просохнут, и – в поход. Вот только куда? Одно ясно – Россию он оставит на попечение хозяйки. Потому и ждет ее не дождется.
В Кремль вернулся в полдень. Пахнущий весенним солнцем, счастливый. Дорога для шествия Марины и гостей была исправна, мосты обновлены или построены заново, жалкие избушки и развалюхи, печалующие взоры, разобраны.
Он примчался, настроив себя отведать напоследок горчайшей любви царевны Ксении. Ее нынче должны были увезти в монастырь. И струсил. Глаз ее, слез ее, молчания.
Устроился возле окошка,
Перебирая нити всей этой паутины, смертно держащей его, Дмитрий решил вдруг, что надо оставить все как есть. Пусть себе висит клубком до поры до времени. Взяться за веник никогда не поздно. Не натравить ли на Сигизмунда иезуитов, пообещав им все, что им хочется. Сигизмунд, почитая себя владетелем Смоленского княжества, наверняка поглядывает на Мономахову шапчонку.
Пришел Басманов. На лице тоска.
– Ну, что у тебя? – спросил его Дмитрий, краем глаза увидав, что во дворе появилась серая лошадка и серые, крытые лубяным коробом, санки.
– Инокиня-государыня Марфа по всем боярам вчера ездила. Не трогай, государь, могилку. Бог с ней!
– Надоели болтуны.
– Не трогай, государь. У меня с утра вся Дума перебывала, поодиночке.
– Я человек сговорчивый. Не трогай, говоришь? Не трону. Что еще? – От нетерпения лицо у Дмитрия стало красным. – Что еще у тебя?!
– Иван да Дмитрий Шуйские приезжали в дом купцов Мыльниковых. Братья Голицыны туда же ездили, боярин Татев, окольничий Крюк-Колычев.
– Им что, мыло нужно?
– Мыльниковы не мылом торгуют, государь. Мыльниковы – гости. У них торговля по всей земле.
Дмитрий глянул в окно. Лошадка стояла смирно. Людей не видно.
– Все?
– Нет, государь. Не все. Стрельцы тебя хулят…
– Стрельцы? Ну-ка! Ну-ка! Да слово в слово!
– Говорят, что ты есть враг веры, тайный латинянин.
– Так говорят все московские стрельцы?
– Нет, государь, не все. Хулителей семеро.
– Семеро… Из одного полка?
– Из двух, государь.
– Из двух. – Глаза Дмитрия, бегавшие во время разговора, остановились. – Собери мне, друг мой Петр Федорович, всех московских стрельцов. В Кремле собери. Завтра. Да не завтра! Сегодня и собери. Ступай! – ласково подтолкнул Басманова в плечо. – Поторопись, товарищ мой верный.
– Татищева, государь, вернул бы. Многие просят за него, – сказал вдруг Басманов.
– И Шуйский?
– И Шуйский.
– А ты просишь?
– Прошу, государь.
– Не на свою ли голову, Басманов? Возвращай, коли соскучился! Тебе за ним смотреть.