Смута

Бахревский Владислав Анатольевич

– На помин души или за здравие? – спросил Нефед почтительно, хоть слова в его горле дрожали: настоящий купец, знает цену деньгам.

– Нет, Нефедушка! Скажи Савве так. Дают Минины деньги на ополчение… Пора всякому русскому человеку спросить себя, какую цену за Русь платить.

Сын ушел, а Минин-старший принялся лавку закрывать. И было ему скорбно. За свои же слова скорбно: ничего еще не сделал для ополчения, а уж перед согражданами вознесся, укорил…

4

И снова был сон Кузьме. Идет меж деревьев, а деревья – дубы, и каждому дубу тысяча лет. Идет

свободно, не тесно стоят, но над головой кроны переплелись – неба совсем нет.

«Что же это за бор? – думает Кузьма. – Никогда в подобном лесу не бывал».

И вдруг стоит среди темного белый, как свечка, старец. Стоит и ждет. Кузьма тоже ни с места. Испугался.

– Не робей, Кузьма, – сказал старец. – Сердца слушайся.

– А что мое сердце! – огорчился Кузьма. – Его хоть вынь да под ноги положи – по нему пройдут и не заметят. Я ж говядарь… Говядарь я.

Покачал старец головой укоризненно, сразу потемнело, весь свет от старца шел, а он, видно, за дерево отступил. Проснулся Кузьма в поту. Во сне старца не узнал, а наяву догадался. Старец-то – сам Сергий Радонежский.

Весь день был Кузьма в смятении. Сам брался мясо рубить, сам выкладывал, сам торговал… Обедать в рядах остался, с мясниками. Разговоры случились непривычные, неспокойные.

…Некто именем Борис-мясник с посадской женой Меланьей приходили из Владимира на базары московские, о чуде сказывать. Этой самой Меланье явилась ночью в свете несотворенном пречудная жена, держит поверх головы образ великий и строгий.

«Поститесь и молитесь! – сказала Пресветлая. – Господь услышит молитву, даст тишину земле вашей, житье пошлет благодетельное».

Перепугалась Меланья.

«Молода я больно! Мне не поверят».

«Не поверят – наказаны будут. Червями и гладом».

И показала гору, всю из жужелиц да из червей.

– И что же сталось? – спросили рассказчика.

– К воеводе ходила Меланья. Владимирцы всем городом три дня постились, три дня денно и нощно в церквах стояли на молитве.

Молчали мясники. Самый огромный, с пузом как бочка, с руками как бочонки, именем и прозвищем Потапыч, сказал своим тонюсеньким голоском:

– По чистому томится бедное царство наше. Уж так грязно на душе! Так грязно.

Голосок Потапыча всегда смешок рождал, а тут никому не хихикнулось.

– У нас уж было такое! – сказал кто-то из молодых. – Листы со сказанием отца Григория в дома подбрасывали.

В конце мая, верно, по всему Нижнему ходили листы. Явились-де старцу Григорию, к одру его, два небожителя в белых ризах. Один сел ему на грудь и велел это видение от людей не таить. Спросил Григорий ангела: «Простит ли Господь грешных?» Ангел ответил: «Простит, если покаяние принесут, если станут пост держать с понедельника трехдневный, если поставят храм Господу и Богоматери». – «Где строить?» – спросил Григорий. «В Москве, на Пожаре. Близ Василия Блаженного». И еще открыл ангел: «В том храме на престоле на бумаге неписано будет изображено имя, кому владеть Московским царством».

После всех этих разговоров Кузьме лихо стало. Дома Татьяна Семеновна потрогала ему голову – жар. С неделю в постели маялся, холодел, как лед, потел, как в бане…

И вот отошла болезнь. Задремал Кузьма.

Днем задремал. Видит – дубрава. Та самая, в которой уж бывал. И старец на том же месте. Но стоит не так, как в прошлый раз. Виден ясно, глазами тоже ясен, руку поднял для благословения. Подошел Кузьма ближе, благословился.

– Ты – Сергий? – спросил.

– Сергий.

– Я – Минин. Говядарь.

– Знаю, – сказал Сергий. – Болезнь тебе в наказание была за небрежение к вещим снам. Довольно тебе умаляться, Кузьма. Тебя Господь избрал для дела своего. Собирай казну, надели казной – да смотри надели щедро! – воинских людей. Сам же и веди их на очищение Московского государства. Срок настал.

Пробудившись, пошел Кузьма Минин в соборную церковь и после службы говорил с паперти наболевшее слово. Говорил, не думая, складно ли и слушают ли:

– О братие, о други! Весь нижегородский народ наш! Видим, что Московское государство в великом разорении. Нагляделись на то разорение досыта. Видим и помалкиваем! Видим, а руки у всех сложены покойно. Разбрелась Москва, разбрелись и города наши русские. Каждый сам собою спасается, а спасения нет. И нам его не будет. Откуда помощи ждем? Откуда он явится, заступник? На одного Господа Бога надежда. Бог даст нам истину в грудь, но дело наше человеческое самим надо делать.

Видел Кузьма – останавливаются люди, бегом бегут, чтоб поспеть, услышать. И повторил он начало:

– Видим, братие, видим разорение городов российских многих, видим побиение православных христиан злой иноземщиной. И жен и чад в плен ведение, и всего богатства, нажитого честной жизнью, лишение. И вот вам мой сказ: позовем к себе в Нижний Новгород смоленских дворян. Они, люди, за Отечество пострадавшие, близко от города нашего в арзамасских местах. Смоленские дворяне – воины мужественные, полякам ни в чем не уступившие. Лучше было бы нам имения свои отдать им да жить свободными от иноверного поругания, в вере нашей правой. Лучше жить тесно, да смело.

Воздел Кузьма руки, уж не зная, чего еще сказать, и молчал, а люди ждали. Уж так тихо было, что голубиное гульканье все услышали.

– Эх! – крикнул Кузьма. – Хорошо бы жить по-голубиному, да не голуби! А потому будем умны человечески. Разделим имения свои на три части: две христолюбивому воинству, себе же оставим одну часть, на потребу.

Вот чудо: никто на смех не поднял, никто в сторону не отошел, но все говорили:

– Позовем смолян! Дадим смолянам денежного оброка, кормовые запасы дадим, все дадим по их потребности. Пошли к властям, пусть зовут достоверных дворян града Смоленска с почтением!

5

В Новый год 1 сентября в русских городах народ называл лучших граждан, кому радеть о городских делах в земской избе.

Назвали нижегородцы среди прочих выборных – говядаря Кузьму Минина. Один раз сказал впопад, а люди уж запомнили.

На Богоявление 6 января 1612 года пришли в Нижний Новгород две тысячи смоленских дворян.

Встречали доброе воинство, из почтения выйдя за город с иконами, со всем священством. Встречали молитвами, духовным пением, каждением кадилен. Слово смолянам говорил выборный земской избы говядарь Кузьма Минин. Уж сказал так сказал: