Смута
Шрифт:
Нижегородцы, ведомые князем Александром Александровичем Репниным-Оболенским, выступили к Москве 8 февраля 1611 года. 21-го из Ярославля пошла передовая рать, а 28-го Большая, с пушками, с воеводой князем Иваном Ивановичем Волынским.
Прокопий Ляпунов назначил всем собираться в Серпухове, но Гонсевский, имея шпионов среди русских, опередил, послал сильный отряд запорожских казаков и полк Исака Сунбулова. Казаки осадили Ляпунова в Пронске, но рязанцам пришел на выручку, соединясь с коломенцами, зарайский воевода князь
Настали для России светоносные дни слепящих мартовских снегов, первой радости весенней. Воистину вся земля шла к плененной Москве. Из Мурома – рать Василия Федоровича Масальского, из Суздаля и Владимира – полки Артемия Васильевича Измайлова и казачьего атамана, бывшего стольника Вора Андрея Захарьевича Просовецкого. Из Вологды – поморское ополчение с воеводой Петром Степановичем Нащокиным, из Романова – дружины князя Василия Пронского и князя Ивана Андреевича Козловского, а с ними татарские мурзы с отрядами. Из Галича вместе с ополчением пермяков шел воевода Петр Иванович Мансуров, из Костромы – полк князя Федора Федоровича Волконского-Мерина. Из Шацка – сорок тысяч мордвы, черемисов, казаков, этих вел атаман Иван Карнозицкий.
Из Переславля-Залесского с двумя сотнями стрельцов – малая, но силе прибавка – стрелецкий голова Мажаров. Из Тулы поспешал Иван Мартынович Заруцкий, как бы пирог без него не съели, а из Калуги – боярин Вора с остатками воровской армии князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.
Король Сигизмунд, испуганный единодушием русских воевод, требовал от Сапеги, чтобы он напал и развеял отряды Ляпунова, но Сапега помнил, что часть русских людей желали его видеть на московском престоле. Отправил к Трубецкому гонца, предлагая союз.
«Так вам бы с нами быть в совете и ссылаться почаще, что будет ваша дума, – писал он Дмитрию Тимофеевичу, – а мы от вас не прочь, при вас и при своих заслугах горла свои дадим».
Ляпунов, русская душа, готов был не только людей, но и все лесное зверье собрать и вести на обидчиков Родины. Послал к Сапеге племянника Федора, приглашал к походу на Москву.
Сам Прокопий Петрович 3 марта 1611 года с гуляй-городами выступил из Коломны. Он писал не только в города, но и в деревни, в села: крепостные пусть идут на войну без сумнения, без боязни. Всем будет воля и жалованье, как казакам.
За два дня до Вербного воскресенья 15 марта Гонсевский пригласил на совет бояр.
– Жители Москвы присылают ко мне челобитные и просят, чтобы праздник Вербы и шествие патриарха на осле состоялись, как всегда. – Гонсевский помолчал. – Не опасно ли выпустить патриарха из-под стражи? Не используют ли жители города добрый праздник для захвата Кремля?
Иван Никитич Романов уставился на Мстиславского, но тот молчал.
– Вождение осляти – праздник исконный, – сказал Иван Никитич. – Отменить праздник – всех от себя оттолкнуть.
– А кому ослятю вести? – озирая бояр, вопросил Федор Иванович Шереметев.
– Кто первый, тому и узда, – разрешил назревавший местнический спор Андронов.
– Я
Андронов разыграл простака.
– Тогда Ослятю тебе вести, Иван Никитич.
– О каком осле идет речь?! Я не видел в конюшнях ни одного осла, – притворно удивился Гонсевский, он жил в Москве послом и знал: роль осла, Осляти, исполняет лошадь серебристо-серой масти, красивая и кроткая.
– Патриарх, что сидит на осляте, тоже не Иисус Христос, – ответил Гонсевскому Михаил Глебыч Салтыков, улыбка сияла на его лице, он потирал руки. – Отменить праздник никак нельзя! Лучшего случая наказать бунтовщиков не будет. Они придут, мечтая зарезать нас, бояр, и вас, поляков, а мы мечтать не станем, мы – вырежем их поголовно, станет Москва шелковая… А те, кто к Москве идет, узнав, что мы шутки не шутим, кинутся врассыпную, как мыши от кота.
– Никакого кровопролития я не допущу, – сказал Гонсевский. Не сразу сказал, ждал от бояр гнева на голову Салтыкова, но все промолчали. – Итак, я отправляюсь сообщить патриарху, что семнадцатого марта он получает свободу в обмен на благоразумие.
17 марта день Алексия, человека Божия, – с гор потоки – в 1611 году совпал с праздником Вербного воскресенья. Чтобы Гермоген не смог получить поддержки тайных бунтовщиков или отдать приказ к выступлению, его ранним утром в день праздника привезли в храм Василия Блаженного и только за час до торжественной мистерии освободили от стражи.
Гермоген молился, облачался в драгоценные архиерейские одежды. Митра, саккос, омофор – были в жемчуге, в золоте, в драгоценных каменьях.
Моросил дождь, но облака в небе были легкие, у дождя был запах вольного весеннего ветра. Как только Гермоген вышел из храма и направился к Лобному месту, где стояли верба и осля, вместо дождя посыпались золотые лучи. Пастырские одежды Гермогена засверкали, рассыпая искры веселого огня.
Но некому было радоваться этому малому благодатному чуду. Народ не пришел на праздник.
Оцепив Красную площадь, в боевых порядках стояли роты польских жолнеров, конные гусарские хоругви, казацкие сотни, стрельцы, пошедшие в услужение изменникам Мстиславскому и Салтыкову.
Дьякон в пустоту площади прочитал из Евангелия от Матфея:
– «И когда приблизились к Иерусалиму и пришли в Виффанию к горе Елеонской, тогда Иисус послал двух учеников, сказав им: „Пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдете ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязавши, приведите ко Мне“.
Патриарху подвели ослю, усадили на голубую, шитую золотыми звездами попону. За узду взялся Иван Никитич Романов и с ним его люди, для бережения. Куцее шествие: бояре, сотня-другая московских дворян, жильцов, монахов кремлевского Чудова монастыря – двинулось к Фроловским воротам. Запели певчие, повезли на санях украшенную яблоками вербу, чтобы освятить в Успенском соборе.