Смута
Шрифт:
– Господи! Твоей ли волей сие вершится? Прости слабость мою. Я им уступаю.
Он сошел с возвышения. Воротынский метнулся поцеловать ему руку, но Шуйский руку отдернул.
– Государь, тебе в удел Нижний Новгород отдают. Богатый город…
Шуйский ушел, не оглядываясь, в покои царицы.
– Кончилось мое царство, Марья Петровна. Поехали в старый дом.
– Соберусь вот только.
– Поехали без сборов. Ничего нам не надобно из приутех царских. Еще поплачут о нас.
На другой день собралась Дума,
А у народа была своя дума. Толпы москвичей пришли к Данилову монастырю смотреть, как привезут Вора. В Коломенское сообщить о сведении с престола Шуйского поехал Федор Засекин.
От Данилова монастыря до Коломенского недалеко, версты четыре. Ответа ждали, сидя на травке.
Часа через полтора самые зоркие увидели.
– Скачет!
– Один, что ли?
– Один.
– Так ведь не Вор же?
– Знамо, что не Вор.
Прискакал Переплюй. Остановил коня поодаль. Спросил:
– Кто из вас Захарий?
Ляпунов поднялся с земли.
– Тебе грамота от нашего войска. – Воткнул в землю копье с грамотой на шнуре, умчался прочь.
Воровские люди писали:
«Хвалим за содеянное вами. Вы свергли царя беззаконного – служите же истинному. Да здравствует сын Иоаннов! Советуем Богу молиться. Дурно, что вы преступили крестное целование своему государю, мы обетам верны. Умрем за Дмитрия!»
– Воры – воры и есть! – троекратно плюнул под ноги себе Захарий Ляпунов.
А народ смеялся. Над Захарием, над собой:
– Облапошили! А ведь они молодцы: «Умрем за Дмитрия!» – и умрут. Да чем он, Дмитрий Иоаннович, хуже Василия Ивановича? У Дмитрия Иоанновича всякий человек в почете.
В Москве сделалось страшно. Власти нет – власть у разбойников. Грабежи пошли среди бела дня.
Кажется, один Василий Иванович чувствовал себя покойно и был доволен.
Он проснулся поздно. Умылся, помолился. Садясь с Марьей Петровной кушать, более для слуг – соглядатаев, тюремщиков своих – рассказал сон, который тотчас и выдумал:
– Будет нам, Марья Петровна, великое благополучие. Хлебы мне во сне подносили. Один другого выше. А некто, в сияющих одеждах, подал хлеб в виде собора Василия Блаженного, с куполами, с крестами.
– Одного желаю: чтоб забыли нас, – сказала Марья Петровна. – Они нас, а мы – их!
– Марья Петровна, милая! – вздохнул Василий Иванович. – Мы же с тобой русские люди… Смута, Марья Петровна, начинается с нынешнего дня… Вчера беду ложечкой отведывали, а теперь будут в ней плавать, как в реке. Будут плакать, от слез река разольется, достанет края небес, и многие потонут в том половодье.
Он отодвинул от себя пирог с молоками, повернулся к слугам.
– Подойдите,
Слуги со страхом приблизились.
– Вас приставил ко мне Мстиславский, но сегодня он правитель, а завтра слуга. Я же помазанник Божий. Вы присягали мне, и горе вам, если станете клятвопреступниками. Обо мне докладывайте, как велено, что говорю, какой иконе молюсь, но кое-что и для себя оставляйте, для своей же безопасности… За молчание ваше золотое платить буду золотом. Желаете послужить государю али страшно?
– Желаем, – сказали слуги.
– Я дам денег. Деньги отнесете стрельцам. Пусть явятся ко мне, когда скажу, и заслонят меня от предателей-бояр.
Когда наконец остались одни, Марья Петровна сказала:
– Не утерпел ты, Василий Иванович, тихо жить.
– Ради России стараюсь.
– Не криви душой… Ради себя. Я замуж шла – в царицы – трепетала от счастья… А ныне – хоть в дворянки, хоть в крестьянки, лишь бы покой в доме.
– Царство – не платье, Марья Петровна, – не снимешь. С кожей сходит.
Василию Ивановичу принесли список с новой присяги:
«За Московское государство и за бояр стоять, с изменниками биться до смерти. Вора, кто называется царевичем Дмитрием, не хотеть. Друг на друга зла не мыслить и не делать, а выбрать государя на Московское государство боярам и всяким людям всею землею. Бывшему государю Василию Ивановичу отказать, на государеве дворе ему не быть и вперед на государстве не сидеть. Над его братьями убийства не учинить и никакого дурна, а князю Дмитрию и князю Ивану Шуйским с боярами в приговоре не сидеть».
Принесший список сказал:
– Патриарх Гермоген служил нынче в Успенском, тебя, помазанника, царем поминал и царицу поминал.
Шуйского вдруг принималась колотить дрожь: что медлят сторонники, отчего купечество помалкивает, а дворяне? Неужто не дошел до них указ о передаче поместий в отчины?
– Торопитесь, други! – шептал царь, потирая от неуюта души своей то щеку, то колено, то возя рукой по груди.
И встал перед его глазами козел с крашенным в золото рогом.
– Князь Михаил козла не видел, а стоял у самой дороги, бородой тряс…
Дьякон Лавр вернулся в Москву усердным молитвенником. В ночь на 19 июля Господь привел его в Архангельский собор к гробам государей. Молился Лавр не помня себя, и нашел на него сон. Служители, запирая двери на ночь, то ли не увидели спящего, хоть и был он велик ростом, то ли не стали тревожить.
Среди ночи Лавр пробудился от рыданий. Озираясь во мраке, искал, кто плачет, и не было никого. Он приложил руки к стене, и стены дрожали, как дрожит тело плачущего. Лавр пал ниц перед Царскими вратами, ожидая ужасного. Но услышал: все иконы, все ангелы едино и великолепно пропели вечную память, и чистый голос принялся читать самый пространный сто восемнадцатый псалом: