Смута
Шрифт:
Засмеялись, и страха убыло.
Звезды полыхали, как солнца, но от них не было света. Сияние и тьма. Леса стояли белесыми призраками. Ни единого живого огонька.
– О Россия! Медвежья страна! – Марина Юрьевна, чувствуя, как немеет лицо, с головой нырнула в просторную шубу, в тепло: лошадь дорогу видит в темноте лучше.
– Царица! Царица! – услышала она встревоженный голос.
Перед ней на совершенно седой от мороза степняцкой мохнатой коняшке сидел крошечный, как
– Почему остановились? – спросила Марина Юрьевна.
– Эвон! Три дороги…
– Вы что же, не знаете, в какой стороне Калуга?
– Не ведаем, царица! Где Москва – ведаем, а Калуга – бог ее знает. Туды бы надо, а твой коморник говорит – туды, совсем в другую сторону кажет.
– Гребсберг! Укажите казакам дорогу.
– Ваше величество, ночь, темень. Сбиться немудрено.
– Езжайте куда угодно, только не в Тушино! – Марина Юрьевна погрузилась в шубу, кони фыркали – мороз перехватывал им дыхание.
Тронулись.
На рассвете их остановил польский разъезд.
– Кто? Куда? В Калугу? Но это Дмитров!
У Марины Юрьевны зуб на зуб не попадал.
– Могли бы в лапы Скопина-Шуйского угодить, – серьезно сказал поручик.
– Проводите нас в любую деревню. Нам нужно согреться.
– Вас обогреет его милость пан Сапега. Нам велено всех беглецов доставлять в войско. Оно у нас сильно поредело.
Сапега приветствовал долгожданную гостью стихами древнего поэта, сочиненными на бюст Александра Македонского:
Полный отважности взор Александра и весь его обликВылил из меди Лисипп. Словно живет эта медь!Кажется, глядя на Зевса, ему говорит изваянье:«Землю беру я себе, ты же Олимпом владей».– Все мое владение, ваша милость, – одна честь. На мне даже одежда чужая.
– Гусарская одежда вам к лицу, ваше величество. Отдыхайте с дороги. К сожалению, нам пришлось покинуть обжитой лагерь под монастырем. Жизнь ведем простую. Одно хорошо: в русских избах в любую стужу тепло. Морозы стоят свирепые. – Откланялся. – Прошу прощения, ваше величество, должен вас оставить.
И сделал рукою жест, призывая слушать.
– Стреляют?
– Вас Бог хранил, государыня. Лазутчики Скопина появились под стенами города тотчас после вашего прибытия. Я столько раз учил русских, пойду преподам еще один урок.
Марина Юрьевна, хоть и провела всю ночь в седле, не пожелала спать, пожелала осмотреть укрепления Дмитрова. Город был воином. В самом центре земляной вал, Успенский собор похож на крепость. Другая крепость – Борисо-Глебский монастырь. Царица взяла в монастыре в провожатые знающего старца.
– Дмитрову крепко всегда доставалось, – поведал монах. – Сколько бы врага ни подходило, хоть
Марина Юрьевна прошла по стене. Строение было ветхое. Всей огневой мощи – с полдюжины позеленелых от времени затинных пищалей. Под самым городом, в посаде, обнесенном стеной, табором стояли казаки. Она тотчас поехала к ним.
– Я здесь потому, что желаю объединить все наши силы, позвать вас с собой в Калугу, где сытно, где вы получите от государя жалованье. Готовы ли вы служить мне, московской царице?
– Готовы! – охотно согласились казаки. – Мы потому сидим в Дмитрове, что припасов нет. Большая часть войска за припасами ушла, за Волгу.
– Сколько вас? – спросила царица.
– Три сотни и полсотня.
– Я с вами, и, значит, вас уже тысяча! – весело сказала казакам Марина Юрьевна.
А между тем эхо разносило близкую пальбу пушек и ружей. Царица подъезжала к городу, когда увидала скачущих и бегущих.
– Они не вязнут в снегу! Они на лыжах! У них пушки на лыжах! – жаловались солдаты царице.
– Вы – Речь Посполитая! Вы – храбрецы, каких нет больше в целом свете! – Она поскакала в поле, к громам битвы, и воины пошли за ней, строясь на ходу в боевые порядки.
Однако и сам пан Сапега уже спешил укрыться в городе, оставив воеводе Куракину знамена и пушки.
– Нам надо продержаться до возвращения из-за Волги отрядов, – сказал он Марине Юрьевне. – Для серьезной осады у русских нет лестниц, еду они тоже принесли на себе. Значит, надолго их не хватит.
Тушино взорвалось, как петарда.
– Гетман царя довел до бегства, теперь царицу! Не пора ли ему спасать свою дырявую голову?
Стихийное коло собралось возле ставки Рожинского. Его люди пришли с одними саблями и увидели перед собой войско, готовое не столько к речам, сколько к бою. Говорили коротко и зло:
– Гетман думает, что для войны достаточно одной грубости, а победа жалует умных. Долой гетмана!
– Есть ли гетман, нет ли гетмана – он был и есть пустое место. Надо решать, к кому идти: к королю, к Вору или к Шуйскому.
– К королю! – закричали сторонники Рожинского.
Противники тотчас возразили.
– У короля просили двадцать миллионов, съехали на два: и тех не получили. Король погубил все наше дело. Король нам враг.
– Идемте к Шуйскому! Он изменников награждает щедро.
– Зачем мы теперь Шуйскому?! Князь Скопин освободил Троице-Сергиев монастырь, скоро он придет сюда, и мы побежим, как бежал от него пан Сапега.
– Скопин, я знаю это точно, в ссоре с Шуйским. Скопин не торопится освободить царя и Москву, – начал говорить Рожинский, но пылкий Борзецкий выстрелил в землю перед ним.