Смута
Шрифт:
– А я – до Бологого, – заглянул в чашку Кузнецова. – Ты чего только пригубил?
– Не привык такими дозами.
– У нас в Бологом таких, как ты, нет. Все пьют: и мужики, и бабы. Сами гонят, сами пьют. А я, как стал заниматься коммерцией, самодуровку не потребляю.
А поезд уже покинул Питер и набрал скорость. За окном плыла сплошная темень, изредка нарушаемая огнями путевых прожекторов.
Кузнецов от выпитого пришел в благостное состояние. И если б не болтливость попутчика, он бы спокойно поразмышлял о том, что дал ему процесс в Эстонии. Но Саня
– Я думаю, Боря, что ты – большой чиновник: в СВ катаешься. И не за свои кровные, как я… Правильно догадался?
– Правильно, – соврал Кузнецов.
Ему вдруг показалось, что где-то он уже видел этого человека.
– Мы с вами нигде не встречались? – спросил.
– Боря! – укорил Саня из Бологого. – Почему на «вы»?.. Не люблю выкать. Вроде как враги-дипломаты. А насчет «встречались» – все могет быть.
– Я работал в Эстонии, – подсказал Кузнецов.
– Не люблю прибалтов. То ли дело Питер! Друг у меня там. Служили вместе срочную. Оженился наконец. Три дня свадьбу справляли… Выходит, в Питере мы пересечься не могли. Зато вот в поезде познакомились… Ну, давай еще по одной.
Он взялся за бутылку. Кузнецов прикрыл свою чашку ладонью:
– Мне хватит, Саня. С утра работать.
– Я и говорю: чиновник – человек подневольный. Ни налево, ни направо.
Сосед выпил свой коньяк. Вылил в свою чашку кузнецовские остатки.
– Давай, Боря, укладывайся. Успеешь соснуть до Москвы. А я посижу…
Кузнецов уснул, и сон его был глубок, как артезианский колодец. Он не слышал, когда сошел в Бологом рубаха-парень Саня Феоктистов. Тем более не предполагал, что тот, ступив на пустынную платформу, быстренько набрал московский номер дежурного по бункеру:
– Докладывает Рыбак. Объект в седьмом вагоне, отдыхает. Выезжаю из Бологого завтра своим ходом…
Ленинградский вокзал встретил Кузнецова колготней и прилипчивыми таксистами. Встречавший его шофер Миша подхватил пузатый портфель, и они зашагали к автостоянке.
– Доброе утро, Борис Аркадьевич!
Перед ним собственной персоной объявился Юрий Сергеевич, свежий, гладковыбритый, будто и не провел ночь за рулем. Взял Кузнецова за локоток:
– Прошу вас ненадолго в мой лимузин…
Сели на заднее сиденье. Хозяин захлопнул дверцу. Раскрыл папку.
– Это бланк договора на юридическое обслуживание «Нордбанка». Подписи и печати на месте. Срок действия не ограничен… Заполните свою половину и подпишите… Документы по Акинолосу вам вручат перед отлетом. Кроме того, что вы упомянули, даю вам информацию из досье. Запас карман не тянет, верно?
Кузнецов не ответил, ожидая продолжения.
– И вот вам телефончик. Когда Акинолосу понадобится официальное сопровождение в Россию, позвоните. Сопровождать его будут люди из МВД. Свой билет выкупите в депутатском зале. Место переводчика – в соседнем кресле. О вашем приезде римский трибунал поставлен в известность инстанцией самого высокого уровня… У вас вопросы есть?
– Нет.
Шофер Миша ждал его у открытой
– Домой, с заездом к Вовочкину…
Дверь открыла Наталья Марковна. Увидев Кузнецова, всплеснула руками.
– С приездом, Борис Аркадьевич! Ох, не права я была, когда отговаривала от эстонского дела…
– Как себя Вовочка чувствует?
А тот сам появился в дверях, в халате, из-под которого выглядывали мосластые ноги.
– Нормально, – ответил Вовочка.
– Что стряслось с тобой, сыскарь? – спросил тот.
– Н-не знаю. Черная дыра в памяти.
– А до черной дыры?
Они прошли в комнату. Вовочка сел на диван.
– Меня вытащил из постели банкирши мужик с морщинистой мордой. Тот, которого я срисовал в Лихославле. Сделал меня, как сопляка. Потом отвез в какой-то бункер без окон… Очнулся дома. Моя пушка на стуле рядом. Но живой, как видишь.
– А сейчас как самочувствие?
– Нормально.
– Ладно, отлеживайся и приходи в норму…
Дома Кузнецов первым делом прошел в свой кабинет. На столе стоял дипломат с цифровым кодом. В нем лежали двадцать упаковок по десять тысяч зеленых. «Нордбанк» не жадничал, авансировал с размахом… Он с удовлетворением перебрал пачки и видел мысленно дачный фрегат среди береговых сосен.
И все же чего-то ему недоставало. Чего? И вдруг понял. Кузнецов вытащил одну пачку, разорвал упаковку, бросил в ящик письменного стола. Дипломат захлопнул, сунул под диван. Взял телефонную трубку и набрал номер.
Надежда Васильевна оказалась дома. Похоже, она обрадовалась его звонку.
– Я уже читала, Борис Аркадьевич, как вы провели процесс в Таллине…
– Надя, мне надо вас срочно увидеть, – прервал ее Кузнецов, – берите такси и приезжайте ко мне, адрес… У меня очень мало времени. Вечером улетаю в Рим. Первый правый подъезд от арки. Дверь металлическая. Код… Жду. – И отключился.
Он почему-то был уверен, что она приедет. Принял душ. Побрился. Натянул легкий спортивный костюм. И стал ждать…
Встретил ее в дверях.
– Здравствуйте, – неуверенно произнесла она.
Он не ответил. Закрыл дверь на засов. Повернулся к ней. В глазах ее плавала растерянность. Коснулся бровей, щек. И обнял.
– Не надо, – прошептала она.
Но когда он нашел ее губы, сама обхватила его шею руками. Плащ ее остался лежать у порога, шляпка – на телевизоре в холле. От сапог он ее освободил, когда занес в спальню. А дальше все провалилось в небытие.
Потом они сидели за столом и пили кофе.
– Я должен через полчаса поехать в офис, – сказал он.
Прошел в кабинет, достал из ящика стола стопку зеленых и запасные ключи. Вернулся. Положил перед ней на стол.
– Деньги и ключи от квартиры. Я научу тебя, как открывать дверной замок.
Она вспыхнула, глянула на него в упор.
– Я ничего не возьму, Борис Аркадьевич. Боюсь, что мы не поняли друг друга.
– Не надо отчества, Надя. Забирай дочку, и переезжайте ко мне. Чувствуй себя здесь хозяйкой.